Логотип Мысленного древа

МЫСЛЕННОЕ ДРЕВО

Мы делаем Украину – українською!

НАУКА

ОБРАЗО
ВАНИЕ

ЛИТЕРА
ТУРА

Письмо на сайт
Версия для печати
Лента новостей (RSS)
Литература / С / Михаил Старицкий / Прозові твори / Богдан Хмельницкий / У пристани / 32. Освящение повстанческого оружия

Богдан Хмельницкий

У пристани

32. Освящение повстанческого оружия

М. П. Старицкий,
Л. М. Старицкая-Черняховская

– Нет, святой отец, – возразил Ганджа, – силы небесные не коснутся такого чудовища, как Ярема. Вот не доведется никак столкнуться с ним Кривоносу: плюндрует он княжьи маетности, да князя никак не поймает… Вот это, как я ехал сюда, так он добре пошарпал Махновку Тышкевича, а может быть, уже и этого перевертня добыл в его замке. Потому что после Погребищ Тышкевич пошел в свою дедовщину, а Ярема двинулся к своей маетности Немирову, чтобы запастись провиантом; немировцы же, признавшие власть нашего гетмана, после того как мы там побывали, на радостях добре выпили и не разобрали с пьяных очей, с какою силой идет на них князь, – заперли ворота и ну кричать с валов: «Убирайтесь к сатане в зубы, никого мы, кроме нашего гетмана батька Богдана, знать не хотим!» Посатанел князь, велел с гармат палить. Пробили деревянный частокол и ворвались с двух сторон в город. Несчастные мещане и селяне, видя неминуемую смерть, в ноги ему, поднимают к небу руки, просят пощады, да, правду сказать, они ни в чем не были и повинны, и князь ничего, милостиво улыбается и говорит, что накажет слегка только виновных. Что ж бы вы думали, святые отцы? Набил по всем улицам рядами кольев и начал на них сажать пятого, а сам стал прогуливаться по этим новым улицам, с люлькой в зубах, и, любуясь, шипеть всякому мученику: «Вот ты теперь, шельма, сидячи на пале, и поразмысли, как ослушаться князя». А потом, когда надоела ему эта прогулка, так он давай тешить себя еще и другими катуваньями: уж какие он придумывал, так чтоб его и весь род его все замученные им до конца света и по конце так терзали! Еще приговаривает, собака: «Так их, так им! Мучайте, – кричит, – так эту псю-крев, чтоб чувствовали, что умирают!»

– Как же после этого, святой отче, к этим аспидам быть милосердным? – возопил батюшка, сжимая в волнении свои руки, так что слышен был хруст его пальцев. – Нет им пощады, нет и не будет! За кровь – кровь, за муки – муки! Я дитяти, младенцу дам в руки нож и крикну: режь этих извергов!

Старец чернец ничего не возражал на эти жестокие слова возмущенного гневом священника; он только дрожал, закрывши рукою глаза, и шептал беззвучными устами молитвы.

Вдруг раздался у маленькой двери робкий стук и послышался за ней тихий голос: «Во имя господа нашего Иисуса Христа!»

– Благословен грядый во имя господне! – ответил игумен.

В келию вошел келарь и, подошедши под благословение своего настоятеля, объявил, что уже пробила полночь и что, если повелит его высокопревелебие, то пора ударить в звон для великой отправы, что богомольцы запрудили уже весь монастырский двор.

Игумен встал и остановился на несколько мгновений перед образами св. Ивана-воина и св. мученика Севастиана, словно испрашивая у них на то разрешения.

– Повелишь ли и мне, святый отче, – подошел к игумену отец Иван, – сказать слово народу и освятить его жертву?

Какая-то тень пронеслась по бледному, помертвевшему лику монаха, сердечная боль наполнила слезой его кроткие очи и подняла глубоким вздохом истощенную старческую грудь… Но эта последняя борьба длилась одно лишь мгновенье; старец поднял глаза и промолвил решительным голосом:

– Если на то воля господня, то не мне, грешному, ей противиться!

В небольшой, сравнительно, церкви с высоким, в пять ярусов, иконостасом, украшенным резными из дерева фигурами серафимов и херувимов, а также распятием на самом верху с предстоящими божьей матерью и апостолом Иоанном, – невыносимо душно и тесно. Церковь освещена по-праздничному: и главное паникадило, и два малых по сторонам, унизанные зелеными свечами, горят ярко; все ставники и висящие у наместных образов лампады тоже зажжены. Кадильный дым наполняет внутренность храма каким-то густым, сизым туманом, в котором тускло мелькают, словно звездочки, сотни расплывчатых огоньков.

На трех папертях и подле церкви почти такая же давка; слышится кряхтенье, сдержанный стон и громким шепотом произносимое слово молитвы.

За толпой, окружающей плотною стеной храм, расставлены уже полукругом привезенные в монастырь возы; хозяева и несколько помощников монахов торопливо и молча их распаковывают.

Ночь страшно темна; зловещая туча, озаряемая снопами прорезывающих ее молний, висит и волнуется над монастырем. В промежутках между вспышками молний мрак кажется до такой степени непроницаемым, что в двух шагах нельзя отличить предмета, и среди этого беспросветного мрака освещенные двери храма кажутся какими-то пылающими четырехугольниками.

Из храма через эти открытые двери неясно доносятся звуки монашеского хора. Очевидно, служение приходит к концу.

Вот ударил главный колокол, и вслед за его низкими плавными звуками раздались частые удары меньших, сливаясь в какой-то торжественный, призывающий звон. Толпа заволновалась и закрестилась; из церкви стал выходить народ; вскоре показались в дверях наклоненные хоругви, кресты и фонари на длинных шестах, а за ними вышел в черной ризе, с крестом в руке, украшенным васильками, и сам настоятель монастыря в сопровождении двух иеромонахов с зажженными в руках свечами и диакона с кадильницей; за ними шли чинными рядами монахи, тоже со свечами в руках. Священнослужители остановились на верхней площадке паперти; по ступенькам широкого крыльца шпалерами расположились монахи; хоругви, кресты и фонари разделились внизу на два крыла, а за ними уже широчайшим полукругом по-надвинулся народ.

При появлении настоятеля зачастил и усилился перезвон, поддерживаемый раскатами грома, а потом вдруг все стихло и наступила минута торжественной тишины.

– Во имя отца, и сына, и святого духа! – раздался ясно среди этой тишины слабый, но уверенный голос отца игумена. – «Созижду церковь мою, и врата адовы не одолеют ю», – сказал господь, и святое бессмертное слово его воистину свершилось на наших грешных глазах, дети мои. Латинянами и иезуитами, а также приспешниками их, имущими власть, сопрягшимися с нечестивцами, наша греко-русская церковь была унижена, придавлена и обречена на конечную гибель. Кто мог защитить ее от всесокрушающего напастника? Народ? Но он был обессилен, ограблен губителями нашего края и обращен в быдло, в подъяремных волов. Казалось, что смертный час уже всем нам пробил. Мы все были, как плененные древние иудеи, в цепях; храмы наши стояли в запустении или лежали в развалинах; святыни наши были поруганы; жилища наши пожраны были огнем; несчастный люд обречен был или изнывать в кайданах, потерявши даже лик человеческий, или скитаться, подобно хижему зверю в лесах. Смерть, смерть, паки реку, стояла над нашим славным и злосчастным племенем, над нашею святою верой… Но господь всесилен, и церкви его не одолеет никто! Долготерпение всевышнего истощилось, и он воздвиг среди труждающихся и обремененных вождя и вручил ему несокрушимый меч для освобождения от латинских пут нашей веры, для вызволения от панского ига народа. И о чудо! Гордые победами полчища коронные разбиты, славные знамена их пали во прах, недоступные по величию гетманы повержены и отправлены в неволю… Панские команды везде рассеваются, бегут; укрепленные гнездища их падают, повсюду очищается от губителей наша земля. Так, братне, во всем этом видна святая воля промыслителя, и везде слышится призывный глас его архангелов к брани…

В это время раздался страшный грохот приближающейся грозы и прокатился по лесу перекатным эхом.

– Внемлите, дети мои, – поднял голос игумен, когда после ослепительного блеска и грохота наступило снова молчание в сгустившемся мраке, – се господь глаголет к вам громами и призывает восстать за его поруганный крест, восстать на хулителей его, на поработителей ваших. Приспе убо час ополчиться нам всем до едина, приспе последний и слушный нам час! Живота ли пожалеем за нашу душу, за нашу веру? Всякий, павший за крест, спасен будет и восприимет вечный покой. Мужайтесь же, братия, и подымайте на защиту нашей церкви мечи! Она их освящает на священную брань; но горе тому, кто обратит свой священный меч на корыстное житейское дело! Церковь освящает его, и он за веру только должен стоять. К падшим и беззащитным будьте милосердны и не уподобляйтесь неистовствам наших врагов. Очищайте лишь землю нашу от злобителей наших и от нечестивых, аки очищают ниву от вредоносных злаков, да воссияют снова в благолепии наши храмы, да потечет к ним реками свободный без ярма, без знаков истязания люд и да вознесет вместе с дымом кадильным свои молитвы к надзвездному престолу вседержителя сил. Да пребудет же над нами всегда милость и благодать господа нашего Иисуса Христа, да вдохнут они мужество в ваши сердца, да даруют победу над нашим врагом!

Настоятель поднял крест и осенил им на три стороны столпившийся народ.

– Кто с ним и за него, – заключил он свое слово, поднявши высоко крест, – тот неодолим, как твердыня!

– Все умрем, святой отче, за веру нашу! – промчался восторженный возглас по всем рядам, и тысяча рук поднялась вверх, словно принося перед этим сияющим храмом и мрачным, грохочущим небом безмолвную клятву.

Снова загудели колокола. Процессия двинулась к раскрытым возам, наполненным, как оказалось при свете фонарей и свечей, всякого рода холодным оружием, между которым грудами лежали грубые, длинные, выкованные наподобие кинжалов ножи.

При торжественном звоне колоколов, при пении монахов, поддерживаемом некоторыми казаками, настоятель обошел все возы и окропил все оружие святою водой, а потом, при окончании освящения, прочел отпускную молитву, которую толпа выслушала, преклонив колени. Затем он осенил всех в последний раз крестом и возвратился вместе с монахами, священнослужителями и хоругвеносцами в церковь. Остался среди толпы, бросившейся к возам за разбором оружия, только воитель-священник, отец Иван.

Началась суетливая толкотня у возов; всякому хотелось захватить что-либо лучшее из оружия; но толпа была фанатически настроена пламенным словом настоятеля, освятившего ей оружие на брань, и полна воинственного, ободряющего душу настроения. Радостное чувство прорывалось то там, то сям в высказываемых надеждах, в беглых сообщениях, отрадных, хотя и преувеличенных вестях и в сдержанных шутках.

– Вот теперь, диду, – отозвался приставший по пути спутник-лищинянин, дотронувшись до его плеча, – получайте и для себя, и для своего хлопца тарань; теперь она уже окроплена святою водой, а прежде показывать ее было грешно…

– Так, так, – улыбался дед, помахивая седою головой, – теперь уже я добре знаю, какая это тарань, а то щупаю и не разберу, а она, выходит, железная! Хе-хе!.. Славная рыба, только подавятся ею с непривычки паны.

– На погибель им! – крикнул лищинянин.

– На погибель! – повторило несколько голосов.

– Что же, хлопче? – обратился к Оксане дед. – Выбирай и ты свяченого по руке; теперь он снадобится и старцам, и детям, бо настал, слышал ведь, слушный час!

– Возьму, возьму! – приподымался на цыпочках к возу дедов внук, не слышавший от радости и от опьяняющего восторга земли под собой. – Только куда же мы, деду, отсюда пойдем? Куда и когда? Теперь же нам нечего тут оставаться и минуты!

– А куда же нам торопиться? – поддразнивал дед, запихивая за голенище выбранный нож. – Тут отдохнем пока…

– Что вы, диду? – заволновался встревоженный хлопец. – Я ни за что… ни хвылынки здесь не останусь: мне нужно как можно скорее доставить письмо нашему гетману… а тут возле Корца его полковник…

– Морозенко? – хихикнул дед. – Что ж, подождет…

– Я не знаю, как… все равно… – замялся вспыхнувший полымем внук, – а только вы же, диду, обещались… а теперь, когда…

– Не бойся; коли обещал, то и проведу, – успокоил хлопца дед, – то я пошутил, а ты, кажись, уже готов был и расплакаться? Гай-гай!

– Нет, деду! Не до слез теперь! – прижался внук к нему и, схватив его костлявую руку, поцеловал ее горячо.

А отец Иван в это время разговаривал оживленно то с одним селянином, то с другим, то здоровался и обнимался с знакомыми казаками.

Когда оружие было разобрано толпой и она несколько поугомонилась, то батюшка, подняв вверх свою саблю, крикнул всем зычным голосом, покрывшим сразу гул тысячеголовой толпы:

– Братие! Благочестивые миряне! Панове товариство! Дозвольте речь держать!

– Рады слушать!.. Батюшка, батюшка говорит!.. Тише, говорят вам, тише! – раздались со всех сторон возгласы, и вскоре все смолкло в напряженном внимании.

– Товарищи мои и други! – начал- батюшка. – Святой отец благословил вам оружие и именем господним призвал вас поднять его на наших врагов… а я, грешный, вам еще добавлю: не теряйте ни минуты времени, а поднимайте его скорей; враги наши не спят и не смиряются, а, закаменелые в сатанинской злобе, снова собирают свои полчища, чтобы двинуться с разорением и пеклом на наш край; они обманывают нашего батька гетмана желанием будто бы мира… Врут демонские ляхи, все брешут! Им верить нельзя! Так не допустим же, братцы, собраться им, каторжным, с силами! Гоните их и всех панов с нашей земли; истребляйте их твердыни, уничтожайте имущество… никого не щадите! Лучше вырвать с корнем бурьян, а то опять расплодится и попсует наши нови!

– Так, так! – загоготала злобно толпа. – Какая им пощада? Никакой! Разве они щадили наших жен и детей? Разве они не снимали с наших побитых батожьями спин последней сорочки? Разве они не знущались над нашими попами и над нашею верой?

– «Око за око, зуб за зуб!» – глаголет древле бог во Израиле, так и мы будем говорить во брани, пока не отобьем своих церквей и не станем опять христианами, – снова заговорил батюшка. – Во всей Киевщине и Вишневеччине, в половине Подолии, в части Червонной Руси и Волыни уже нет ни одного пана; очищайте же и вы от нечисти поскорее Волынь и переносите меч свой в Литву: нужно, чтобы во всей нашей Руси, если снова на нее нахлынут из Польши войска, не осталось ни одного им помощника, ни одного, своего человека.

– А как же нам поступить? – обратился к батюшке один, из судей гущанского корчмаря. – Дидыч-то наш, правда, грецкого закона и русский, а держит он только экономов, есаулов да арендарей, кровных ляхов, которые знущаются над нами да сосут нашу кровь, так как быть нам, пан-отец, с нашим паном?

– А вот как, людие! – воскликнул гневно священник. – Самого Киселя не троньте, так и ясновельможный гетман велел, а всех ляхов, катов трощите моей рукой, да и ихние гнезда истребляйте, чтобы не повадно было гадам в них жить. Да что? Я сам с вами в Гощу пойду и поблагословлю лиходеев, а остальные пусть отправляются к Корцу на подмогу нашим загонам.

– Добре, батюшка, добре! – крикнула единодушно толпа. – Идем! На погибель им! На погибель всем нашим ворогам!

В это время сверкнула, ослепительно молния и страшный удар грома заставил вздрогнуть суеверно толпу.


Примечания

Публикуется по изданию: Старицкий М. П. Богдан Хмельницкий: историческая трилогия. – К.: Молодь, 1963 г., т. 3, с. 246 – 253.

Предыдущий раздел | Содержание | Следующий раздел

Понравилась страница? Помогите развитию нашего сайта!

© 1999 – 2017 Группа «Мысленного древа», авторы статей

Перепечатка статей с сайта приветствуется при условии
ссылки (гиперссылки) на наш сайт

Сайт живет на

Число загрузок : 106

Модифицировано : 14.07.2017

Если вы заметили ошибку набора
на этой странице, выделите
её мышкой и нажмите Ctrl+Enter.