Логотип Мысленного древа

МЫСЛЕННОЕ ДРЕВО

Мы делаем Украину – українською!

НАУКА

ОБРАЗО
ВАНИЕ

ЛИТЕРА
ТУРА

Письмо на сайт
Версия для печати
Лента новостей (RSS)
Литература / С / Михаил Старицкий / Прозові твори / Богдан Хмельницкий / У пристани / 41. Вишневецкий пытает Половьяна

Богдан Хмельницкий

У пристани

41. Вишневецкий пытает Половьяна

М. П. Старицкий,
Л. М. Старицкая-Черняховская

Выглянуло к полудню солнце и осветило своими ласковыми лучами всю местность. Роскошный, яркий ковер первой осени спускался по мягким отлогостям к речке, а она светлою лентой то выбегала из бронзовых нив очерета на изумрудные сочные луга, то пряталась в серебристых зарослях верб и осокоров, а вдали из-за темной, слегка лишь тронутой золотом стены леса выглядывали спицы колоколен и купола церквей Константинова. И на этой мирной и нежной картине в трех местах стоял еще легкими волнами белесоватый туман, а сквозь него алели багровые безобразные пятна; среди них пестрели кучами и в серых свитах, и в пышных ярких жупанах, и в блестящем серебре трупы… Солнце, словно устыдившись взлелеянной им земли, снова спряталось за дымчатую завесу…

А два враждебных лагеря стояли по обеим сторонам речки в боевом порядке. Вишневецкий выдвинул теперь к переправе всю артиллерию и расставил по берегам конные хоругви, а за ними выстроил в густые колонны пехоту. Но Кривонос и не думал атаковать его; молчаливо и грозно стояли его два лагеря, а окровавившаяся конница волновалась с развевающимися знаменами по краям. Казалось, что он незаметно и медленно удаляется.

Отдавши приказания, Вишневецкий отошел в свою палатку и бросился на раскидную походную канапу. Несмотря на свою железную натуру, он за последние дни был совершенно разбит и нравственно, и физически.

Много жгучих, мучительных чувств волновало его мятежную душу: и скорбь за поругания хлопов над дорогою ему католическою верой, и грех за разорение ими святынь, и страшная ненависть к этим тварям, вырывающим из рук панов богатство, и позор от их успехов, и презрение к выдвинутым Речью Посполитой защитникам отчизны… Это последнее чувство, смешанное с ядом оскорбленного самолюбия, вонзалось с нестерпимою болью в его гордое сердце.

«О, они пренебрегли мной, – кружились в его голове едкие мысли, – мной, который всегда подставлял эту грудь за отчизну, который несокрушимым мечом своим защищал ее всегда от врагов! Гром и молния! И на кого же променяла меня, воина, Речь? На откормленного кабана, на молокососа-блазня и на какого-то латинского дурня с пером за ухом… Ха! Надежные силы!.. И чего только впутался я в это мерзкое дело? Мечусь между тысячами опасностей, усмиряю быдло, терплю сам оскорбительные потери… и своим потом да кровью помогаю лишь этим ряженым дурням… Сто дьяблов и триста ведьм в зубы им! Бросить – и баста!»

Он долго лежал, пощипывая нервно свою бородку, пока бушевавшая в груди его буря не коснулась ступеней римского первосвященнического престола. Это прикосновение смирило сразу порывы ее и навеяло религиозный энтузиазм. Князь приподнялся на канапе, сложил крестом руки и прошептал фанатически страстно:

– Да, тебе, матко найсвентша, и мое сердце, и меч! Ты. меня чудом сегодня дважды спасла, и я сложу у твоих ног всю мою скорбь и гордыню, я смету к подножию твоему всех схизматов!

Князь задумался и забылся в благоговейном умилении.

В палатку вошел есаул и доложил, что князь Корецкий ждет от князя распоряжений насчет Половьяна.

– А, – схватился на ноги князь, – привести мне этого шельму к палатке и приготовить что нужно к допросу!

Вишневецкий уселся перед палаткой на стуле и велел подать себе в длинном чубуке трубку; лицо его было холодно и спокойно; глаза светились тусклым стеклом; он начал выпускать изо рта с наслаждением дым и молча раскланивался с подходящими начальниками частей Корецким, Осинским, Броневским и другими.

Наконец, появился перед палаткой и связанный по рукам и ногам Половьян; его сопровождали два заплечных мастера и несколько драгун стражи. Лицо казака было несколько бледно, но глаза смотрели уверенно, спокойно и отчасти даже насмешливо. Толпа любопытных разместилась полукругом в почтительном отдалении.

– А! Попался, собака! – прошипел Вишневецкий, откинувшись на деревянную спинку складного походного стула. – Откуда ты, шельма?

Половьян молчал и пронизывал Ярему язвительным взглядом.

– Что ж ты молчишь, бестия? Я с тобою поговорю не так!

– Прикажи, княже, развязать мне руки, – ответил спокойно Половьян, – тогда и поговорим.

– А-а! – привстал было с сжатыми кулаками Ярема, но потом успокоился, глотнул воды, стоявшей на столике в золотом кубке, и затянулся трубкой. – Сорвать с него тряпье и вырезать на спине два паса! – приказал он спокойно катам, закидывая ногу за ногу.

Обнажили Половьяна до пояса заплечные мастера; один из них, мускулистый гигант, схватил его за связанные руки, накинул их на свою шею и, выпрямившись, поднял его, как мешок, на спине. Другой его товарищ вынул из ножен у пояса короткий, немного искривленный нож, провел им несколько раз по голенищу и, испробовав на руке острие, хладнокровно подошел к своей жертве. Вонзивши лезвие ножа в шею казачью, этот хирург Вишневецкого повел им медленно вдоль спины Половьяна до самого крестца, любуясь правильностью проведенной им линии; из-под ножа выплывала, брызгала кровь крупными каплями и стекала темно-алою, густою струей, расплывавшейся широко книзу. Отступя на вершок от прорезанной на спине кровавой щели, он начал таким же порядком, но еще медленнее, проверяя часто расстояние между параллелями, проводить и другой такой же глубокий разрез. Потоки крови, сливаясь в одну струю, обвили широким поясом у крестца туловище; намочивши спущенную рубаху, она крупными каплями сбегала с концов ее на траву. Половьян молчал; ни скрежета, ни стона не вырвалось из его сжатого в какую-то язвительную улыбку рта; только необычайная бледность лица и первые вздрагивания тела обнаруживали его страдания.

По мере совершения этой операции Вишневецкий становился покойнее; лицо его принимало более и более благодушное, приятное выражение, прищуренные глаза стали светиться злорадным огнем.

– Ну, что, будешь говорить, надумал? – процедил он уже беззлобно, покачивая лежавшею на отвесе ногой.

– Развяжи! – ответил неверным голосом мученик. Ярема кивнул рукой и, поправив золу в трубке, продолжал спокойно курить.

Палач, сделав на шее между двумя кровавыми линиями поперечный разрез, отделил лезвием ножа кусок кожи и, ухвативши его пальцами, начал тянуть вниз, отдирая кожу от мяса. Послышался слегка лопающийся звук, и под усилием пальцев стала отвертываться желтоватая лента с багровою подкладкой, сочившейся теплою кровью.

Алые брызги оросили по всем направлениям спину казачью, а посреди ее зачервонела страшная, зияющая рана с темными сгустками крови; отодранная багровая лента повисла от пояса до земли.

Многие отвернулись в сторону и не могли перенести этого зрелища; но большинство с любопытством глядело, делая по временам саркастические замечания.

– Ну, что, заговоришь, пане? – спросил снова мягко, даже любезно Ярема.

– Хоть зарежь, а насильно слова не вырвешь, – ответил напряженным голосом Половьян.

– Ну, так посыпьте ему эту цацку солью, – словно согласился уступчиво князь.

Заплечный хирург поспешил исполнить немедленно его приказание; он захватил горстью приготовленную уже толченную с селитрою соль и начал этим снадобьем натирать обнаженное мясо. Страшная, невыносимая боль зажгла казачье тело огнем, заставила судорожно сокращаться; все мускулы и вырвала из груди Половьяна какой-то сдавленный стон.

– Ага, немножко щиплет? – улыбнулся Ярема. – Ну, что ж, дождусь ли я слова? Или пан позволит продолжать, операцию дальше?

– Продолжай, дьявол! – взвизгнул казак.

– Ну, что ж, проше, сердиться нечего.

Главный кат вытер о траву окровавленный нож и стал оттачивать лезвие его на своем чоботе, но Корецкий и Осинский обратились тихо к Яреме:

– Ясный княже, это такой заклятый пес, что скорее сдохнет, а не проронит насильно и слова… Пусть бы его развязали на время… Вести нужны, а дорезать барана всегда будет время.

– И то! – согласился добродушно Ярема, остановив рукою палача, проведшего уже у жертвы до половины спины новую кровавую линию.

Половьяна поставили на землю и развязали ему руки и ноги; он шатался и с трудом мог сам стоять на ногах, но жестом отстранил помощь; иссиня-бледное его лицо, искаженное от безмерных страданий, подергивалось конвульсиями; прокушенные стиснутыми зубами губы были все в крови; глаза горели мрачным огнем.

– Дайте ему воды, – бросил брезгливо Ярема и, не выдержав взгляда страдальца, отвернулся в сторону.

Половьяну поднесли кухоль. Дрожащими руками взял он его и отпил жадно из него несколько глотков. После небольшой паузы Вишневецкий снова обратился к нему:

– Ну что ж, снизойдет теперь его мосць к нашей просьбе? Только, проше, без лжи, – подчеркнул Вишневецкий, – иначе пан гадюка вынудит нас к другим мерам.

Княжеский тон вызвал одобрение всех окружающих.

– Мой язык не зрадлив, – ответил с трудом Половьян, – ни ради страха, ни ради корысти не изменял еще мне ни разу.

– Посмотрим, – взглянул на него пронзительно Вишневецкий. – Сколько бунтарского быдла у этого пса, у этого дьявольского урода? – раздражался снова Ярема. – Ждет ли он помощи? Откуда и сколько?

– У батька-атамана, нашего славного полковника Кривоноса, – отвечал дрожавшим голосом, но с достоинством Половьян, – теперь здесь до пятнадцати тысяч войска, да ждет он с часу на час к себе Чарноту с тремя тысячами и захваченною большою артиллерией да Морозенка с двумя тысячами низовцев.

– Гм, – начал себя дергать за бороду Ярема, едва сдерживая охватившую его ярость. – А какие намерения этого сметья?

– Пан атаман хотел было взять Константинов и отправиться оттуда к наиславнейшему нашему гетману, да получил сегодня ночью из Паволочи наказ от ясновельможного не вступать больше ни в какие битвы, – подчеркнул казак, – а занять, если можно, без выстрела Константинов и ждать там прихода его самого с сильнейшим войском.

– И этот паршивец так слушает своего собачьего гетмана?

– Батько послал меня лишь на разведки, и так как княжьи дружины стали бежать, то он, верно, подумал, что Константинов оставлен уже твоей милостью.

– Ха! Дурень! Хлоп! – засмеялся хрипло Ярема. – Подумал! И попробовал, небось, доброго меду! – но, вспомнив свои погибшие хоругви, князь снова рассвирепел и хотел было опять приказать взять казака на тортуры, но сдержал себя и спросил только резким, пронзительным голосом:

– А у этого вашего главного дьявола много рвани?

– У нашего гетмана больше полсотни тысяч доброго войска, да он ждет еще хана с ордой; верно, тот уже прибыл, коли гетман полковнику пишет, что будет конечно завтра здесь. А коли соединятся, то пойдем все вместе до Белой реки [Так казаки называли Вислу (прим. автора).].

Это известие так поразило вельмож, что они заметно побледнели и начали между собою шептаться.

– Нам нужно обрадиться, княже, – сказал тихо Корецкий, взявший торопливо от подошедшего к нему есаула письмо.

Вишневецкий кивнул головой и, обратясь к палачам, сказал отрывисто:

– Оставить пса, оживить, пока я не проверю его показаний. Но страшись, дьявол, если ты солгал, – толкнул он ножнами палаша в грудь Половьяна, – я придумаю тебе, быдло, такую пытку, от которой содрогнется все тело!

Он махнул рукой и вошел в свою палатку; за ним последовали Корецкий, Осинский, Броневский и личный княжеский есаул.

– Я думаю, панове, – начал Иеремия, – прежде всего раздавить банды этого Кривоноса…

– С Кривоносом-то справиться возможно, – ответил нерешительно Корецкий, – хотя, бравши этот табор, поломать можно о хлопские возы все зубы, но я полагаю, что и в Константинове есть гарнизон, присоединить бы и его.

– Я послал уже требование, – заметил князь, – ноне забывайте, панове, что у нас еще есть двенадцать орудий, а у хлопов, кажется, ни единого. Я разгромлю их лагерь так, что щепки полетят от их возов.

– А Хмельницкий? – спросил робко Осинский.

– Быть может, хлоп врет, – бросил небрежно Ярема и заходил по палатке, потирая рукою лоб, – но если нет, – вскинул он гордо головой, – то нам тем паче нужно поторопиться разметать по полю эту рвань, не дать схизмату увеличить ею свои скопища.

– Но, ясный княже, – отозвался Броневский, – Кривонос, видимо, удаляется со своим табором к югу.

– Уже давно не видно, – подтвердил есаул.

– А, тхор! – выкрикнул Ярема и бросился было к выходу, но ему заступил дорогу Корецкий.

– Неужели же решится князь, – заговорил он встревоженным голосом, – оставить это укрепленное место с Константиновой и броситься в степь за этим цвейносом? Ведь, кроме Хмельницкого, мы можем попасть между отрядами Морозенка и Чарноты; они тут близко.; смею князя заверить, мы очутимся среди трех огней.

– Притом же люди наши страшно изнурены, – добавил Осинский.

– И припасов нет, – заявил смело Броневский, – разве распорядится князь пополнить их из Константинова.

Ярема остановился и задумался.

– Я полагаю, княже, – обратился к нему вкрадчиво пан Осинский, – нам лучше всего сняться немедленно с лагеря и поспешить в Глиняны, соединиться с коронными силами и тогда уже ударить на врага.

– То есть пан предлагает, – повернулся к нему резко Ярема, – чтобы я склонил свою булаву перед мальчишкой, буквоедом и откормленною тушей?

– Да, князь прав, – вздохнул глубоко Корецкий, – на благо ойчизны…

– Она меня отблагодарила за мои заботы о ней!

В это время в палатку вошел оруженосец князя и, поднесши ему на золотом блюде толстый пакет, заявил, что его привез посол от князя Заславского.

– От князя Заславского лист! – воскликнул Ярема, взглянув на герб привешенной печати, й с нескрываемым удовольствием начал читать письмо.

При слове «лист» Корецкий вспомнил о своем письме, только что полученном, и начал его искать по всем карманам, в шлеме, за поясом, забыв, куда он его второпях сунул.

– Панове, – возвысил голос Ярема, пробежавши быстро письмо, – князь приглашает, меня, признавая превосходство моих боевых знаний и военной доблести, сделать ему честь присоединиться к коронному войску, но в приглашении своем опирается на постановление сейма, а потому вот какой будет от меня ответ князю… Передай, пане, послу, – обратился он к своему есаулу, – что я благодарю князя за его лестное обо мне мнение и извиняюсь, что не могу отписать; в походе у меня нет ни чернил, ни пера,, а потому я только и могу чертить мечом да писать кровью. Если же князю действительно дорого благо отчизны, то пусть потревожит свою пышную фигуру и явится сам ко мне для улажения переговоров: он-де моложе и подвижнее меня без сомнения.

Есаул молча вышел; все встревоженно переглянулись.

– Князь благороден, – заговорил Осинский, – и простит в такую минуту тех глупцов, которые его оскорбили; отчизна протягивает к нему свои окровавленные руки.

– Они ее сыны, – прервал сухо Ярема.

– Чем же виновата мать? – попробовал тронуть князя Броневский.

– Да мы и не имеем права ослушаться гетманов, – добавил строго Осинский. – Они давно призывали меня и князя Корецкого. Мы только через -Кривоноса несколько отклонились от пути.

– На бога, на бога, княже! – завопил в это время Корецкий, пробежавши свое письмо. – Поспешим все к Заславскому и тогда ударим, изловим всех гайдамаков! Мне пишут здесь, – потрясал он рукою с письмом, – мне пишут, что Корец мой отстояли, но что жену мою, мою драгоценнейшую жемчужинку, мою несравненную Викторию, – говорил он слезливым, задыхавшимся голосом, – захватил в плен этот разбойник, этот зверюка Чарнота. Гризельда успела еще раньше удалиться в Збараж… На бога, на всех святых, молю я князя, сейчас же ехать, присоединиться.

– Чтоб искать княгиню? – улыбнулся презрительно Вишневецкий. – Но его мосць слыхал же и сам заверял, что Чарнота здесь. Так останься, справимся.

– Нет, нет, не могу! – замахал рукою Корецкий.

– Как знаешь! – ответил надменно Ярема. – Я сам остаюсь здесь и вас, панове, не удерживаю. Счастливого пути! – поклонился он вежливо, но жестом пригласил гостей оставить его палатку.

Собрав торопливо свои дружины, Корецкий и Осинский оставили лагерь Вишневецкого, направляясь в противоположную сторону от Кривоноса, через Случ, к Глинянам. Но не прошло и двух часов, еще далеко до захода солнца, прилетел к князю гонец от отступивших с ужасным известием, что Кривонос напал на них при переправе через Случ и что они молят князя выручить их из отчаянного, безнадежного положения… Если б это не был ненавистный ему Кривонос, осмелившийся схватить князя за горло, быть может, не двинулся бы и с места Ярема, а предал бы виновных их участи; но одно имя «этого волка», «этого шакала», снова появившегося дерзко с неожиданной стороны, растравило в княжьем сердце лютость и бешенство. Он полетел со своими эскадронами на выручку осажденных, но не застал уже там Кривоноса, успевшего нанести чувствительный разгром двум отрядам и вовремя удалиться, а наткнулся лишь на небольшую казачью ватагу, прикрывшую, очевидно, отступление Кривоноса, и истребил ее всю.

Исполнивши рыцарский долг и дождавшись, пока уцелевшие отряды Корецкого и Осинского благополучно переправились через Случ, Ярема, не удовлетворенный в злобе, возвратился поздно ночью в свой лагерь: Возвратившись, он велел привести к себе немедленно Половьяна.

Приволокли этого связанного мученика перед княжьи грозные очи; у казака, видимо, начиналась горячка; воспаленные глаза его мутно глядели, тело тряслось в леденящем ознобе, ноги подкашивались.

– Так ты говоришь правду, собака? – подскочил к нему с пеной у рта князь и ударил казака кулаком наотмашь в висок. – Если бы был приказ от вашего песьего гетмана, так разве осмелился бы Кривонос нападать?

Не выдержал княжеского удара истерзанный пыткой казак и грохнулся на землю, а Ярема, не помня себя от бешенства, стал в исступлении его бить и топтать каблуками, взвизгивая хрипло: «Так такой твой незрадный язык, такой? Гей, слуги! Вырвать его с корнем у этого пса!»

Навалились на несчастного, истерзанного казака два ката; один, насевши на его грудь, стал раздирать ему рот, а другой, захвативши глубоко клещами язык, начал его выворачивать…

Сам князь, казалось, не мог выдержать этой потрясающей душу картины и, закрыв ладонью глаза, крикнул дрогнувшим голосом:

– Возьмите его отсюда! На палю, скорей!


Примечания

Публикуется по изданию: Старицкий М. П. Богдан Хмельницкий: историческая трилогия. – К.: Молодь, 1963 г., т. 3, с. 328 – 337.

Предыдущий раздел | Содержание | Следующий раздел

Понравилась страница? Помогите развитию нашего сайта!

© 1999 – 2017 Группа «Мысленного древа», авторы статей

Перепечатка статей с сайта приветствуется при условии
ссылки (гиперссылки) на наш сайт

Сайт живет на

Число загрузок : 64

Модифицировано : 20.09.2017

Если вы заметили ошибку набора
на этой странице, выделите
её мышкой и нажмите Ctrl+Enter.