Логотип Мысленного древа

МЫСЛЕННОЕ ДРЕВО

Мы делаем Украину – українською!

НАУКА

ОБРАЗО
ВАНИЕ

ЛИТЕРА
ТУРА

Письмо на сайт
Версия для печати
Лента новостей (RSS)
Литература / С / Михаил Старицкий / Прозові твори / Богдан Хмельницкий / У пристани / 49. По Случ наше!

Богдан Хмельницкий

У пристани

49. По Случ наше!

М. П. Старицкий,
Л. М. Старицкая-Черняховская

Часа через четыре на равнине за лагерем стояли колоссальным четырехугольником, с распущенными знаменами, полки и слушали торжественный с водосвятием молебен. После величественного гимна «Тебе, бога, хвалим», подхваченного при наклоненных знаменах, хотя и не совсем стройным, но грандиозно-могучим хором тысячи голосов, раздался залп из ста двадцати орудий: колыхался воздух и дрожала земля, когда ахали медные груди, воздавая честь казачеству славному, и на нее откликались даже далекие горы.

Под аккомпанемент этих громов отправились чинно и стройно полки в лагерь и разместились по земле за параллельно простеленными полосами скатертей, рушников и полотен, уставленных мисками с кулишом, борщом, саламатой, полумисками с колбасами и салом, и досками с наваленным на них вареным и жареным мясом; груды черного хлеба, паляниц и даже булок лежали везде между снедью, – благо, что всего этого нашелся великий запас в лагере. По всему пространству на известных расстояниях стояли бочки с открытыми верхними днищами, наполненные оковитой, и возле каждой из них находился вооруженный ковшом виночерпий. Всякий подходил к нему по очереди и, получив порционный михайлик, снимал шапку, говорил товарищам: «Будьте здоровы», и выпивал его залпом; на это приветствие сидевшие и стоявшие отвечали дружно: «Дай боже». Конечно, по прошествии некоторого времени этот стройный порядок стал нарушаться, так как блюстители теряли способность его поддерживать, да и виночерпии не могли уже дальше попадать в бочку ковшами.

Для генеральной старшины были накрыты под гетманскою палаткой белоснежными скатертями столы; они блистали серебряною и золотою посудой, наполненной более утонченной панской снедью, и гнулись под тяжестью жбанов и сулей, искрившихся золотистым венгерским вином и темным отливом старого меду; посреди этих изысканных панских напитков первое и главное место занимала и здесь домашняя бешеная горилка. Ганна с казаками и джурами суетилась возле столов, распоряжалась сменами скатертей, и яств и напитков.

Когда первый голод был утолен и веселый гомон зашумел над столами, гетман торжественно встал и, поднявши кубок, обратился к своим товарищам с дружеским словом:

– Друзи мои, славные лыцари! Господь снова оказал нам свою милость, явил перед нашими очами невиданное чудо. Враг, ополченный лучшим цветом польского рыцарства, огражденный недоступным табором и окопами, усиленный великою арматой, от одного имени нашего пришел в ужас и в безумном отчаянии бросил без сопротивления богатейший свой лагерь, с массою боевых припасов, провианта и всякого рода оружия, и бежал, бежал без оглядки, постыдно, усеяв все поле трупами. Помутился у врагов наших разум, трепетом исполнилось сердце, упала в знемоге рука. Кто ж сокрушил их гордыню? Не я, шановное товариство, и, смею думать, не вы! Все мы и все наше славное казачество привыкли глядеть курносой со смехом, в глаза, и всякий из нас с любовью положит живот свой за родной край, но кому же могло и в мысль прийти, чтоб эта беззаветная наша любовь и братством сплоченная сила могли без боя сокрушить смертоносную медь, раскрыть окопы, твердыни, повергнуть ниц непобедимых доселе врагов? Нет, человек не может творить таких чудес, а единый лишь всемогущий господь… Да, по воле его от звука труб пали Иерихонские стены, по воле его расступилось Черное море, и тут, по воле его, устрашился до умоисступления враг. С нами бог и незримые небесные воинства, и эта-то святая, всепобеждающая сила метет, как сор, и гонит наших гонителей, и это моя первая речь. Так выпьем же, панове, первый ковш за нашу святую, греческую, от прадедов наших завещанную веру, чтоб она соединила всех нас любовью и братством, чтоб закалила меч наш на защиту наших стародавних прав и вольностей, а не на злобу к другим!

– За веру! За веру! Слава нашему гетману! – раздались бурные возгласы и понеслись вихрем за палатку до самых дальних рядов.

– А вторая моя речь о том, – продолжал гетман, – что нет такого на свете отважного да славного войска, как наше казацкое, и низовое, и реистровое, нет таких лыцарей, да и поспольства такого щирого да завзятого, почитай, не найдешь. Так вот выпьем за наше славное запорожское казацкое войско да за наше поспольство!

– Слава! – заревела уже в восторге толпа, и долго раздавались перекатами грома немолчные крики, долго взлетали тучами вверх черные да сивые шапки да алые шлыки запорожцев.

– А третья моя речь будет вот о чем, – крикнул зычным голосом гетман, чтоб утишить продолжавшийся шум, и, наливши себе ковш, пригласил жестом других сделать то же. – Теперь, славные рыцари и товарищи мои верные, все польские силы разбиты, главный оплот ее пал, и безоружная, беззащитная Польша лежит у наших ног; не скоро уже осмелятся вельможные паны поднять на нас свои рати и ворваться к нам с грабежом и разбоем, не скоро… Да и отважатся ли когда? Будут сидеть они смирно по своим местам, а если что, так мы им крикнем: «Мовчи, ляше, по Случ наше!»

– Так, правда, батьку-атамане! – воскликнул в восторге Чарнота.

– Ой, добре! «Мовчи, ляше, по Случ наше!» – засмеялся Нечай.

– Слава гетману! По Случ наше! – вскрикнул пылкий Богун, за ним подхватили все ближайшие «слава», и бурные возгласы вспыхнули в разных концах лагеря и понеслись по ним гульливою волной, а гетманская фраза: «Мовчи, ляше, по Случ наше!» – стала передаваться от лавы до лавы, встречая всюду шумное одобрение.

– Так, так, панове, – начал снова Богдан, когда улеглись переливы восторга, – теперь лях будет молчать и до избрания короля ничего против нас не предпримет, а будущий король – наш доброжелатель, да и то, что мы сломили магнатерию, ему на руку: он несомненно из выгод своих, для укрепления своей власти, возвысит нас и утвердит наши права и привилеи. Значит, благодаря ласке божьей, благодаря вашей единодушной и беспримерной отваге, равно и помощи поспольства, дело наше выиграно, и мы, воздавши хвалу милосердному покровителю нашему за освобождение наше от лядского ярма и египетской неволи, можем теперь обождать и устроиться, сознавая твердо, что у нас в руках такая боевая сила, озброенная арматой, с которой не потягаются уже польские королята. Так выпьем же, панове, за победу над врагом и за добытое право отдохнуть и нам, и поспольству от бед и напастей!..

– За освобождение, за волю! – раздались шумные возгласы, и дружно опорожнились ковши. Другие же крикнули: – На погибель врагам! – И этот тост принялся еще оживленнее возбужденною уже толпой.

На некоторых из старшин, как Нечая, Богуна и Чарноту, последние слова Богдана произвели не совсем благоприятное впечатление, или, лучше сказать, вызвали у них крайнее недоумение; они посматривали вопросительно друг на друга, стали шептаться, а потом угрюмо замолчали. Наконец, пламенный Чарнота не выдержал и обратился к Богдану с такими словами:

– Ясновельможный батьку, не осудь, а дозволь мне расспросить и выяснить некоторые твои думки, а то мы их не совсем поняли, а не понявши, смутились… А я такой человек, что если у меня заведется на сердце какая-либо нечисть или застрянет в мозгу гвоздь, так я не люблю с этим носиться, чтоб оно мне не мутило души, а сейчас тороплюсь его выкинуть.

– Добре говорит, – заметил Нечай.

– Шляхетская голова при казацком сердце, – вставил Богун.

– Говори, говори, друже мой, – отозвался с улыбкой Богдан, но по его лицу заметно пробежала какая-то тревожная тень. – Чего спрашивать еще? Всякая товарищеская думка мне дорога… один ум хорош, а два лучше, а громада – великий человек.

– Эх, пышно и ясновельможный отрезал! – промолвил тихо, но внятно Выговский, и одобрительный шепот всего стола поддержал его мнение.

– Все, что ты говорил, ясный и любый наш гетмане, правда святая, – возвысил голос Чарнота, – и каждое твое слово падало яркой радостью нам на сердце. Только вот уверенность твоя в короле, кажись, преждевременна. Раз – он еще не выбран, и поддержать выбор мы можем не иначе, как поставивши перед Варшавой тысяч пятьдесят войска да направивши на нее с полторы сотни гармат, другое – на обещание его полагаться нельзя: и сам он не очень-то ценит свое слово, данное ненавистным схизматам, да и сейм ему приборкает крылья… Так, по-моему, ясновельможный гетмане, отдыхать нам еще рано, а нужно, напротив, воспользовавшись паникой и безоружием врага, не теряя времени, идти всеми нашими грозными силами к стенам Варшавы и потребовать вооруженною рукой как желанного короля, так и исконных своих прав!

– Любо, любо! – закричала на эти слова Чарноты значительная часть старшины. – Веди нас, гетмане, в Варшаву!

– В Варшаву! Головы положим! – поддержали ближайшие ряды, стоявшие вокруг палатки, полы которой были приподняты.

– В Варшаву! Смерть ляхам! На погибель! – подхватили другие, и дикие возгласы закружились каким-то безобразным гулом над лагерем.

Смущенный Богдан молчал; он и прежде предполагал, что многие из его сподвижников жаждут одной лишь мести, что разнузданная чернь, опьяненная буйством, не скоро угомонится, но он не предполагал, чтоб не было противовеса этому стихийному стремлению, он надеялся, что мирные инстинкты возьмут перевес, что жажда покоя, семейного благополучия; усвоения плодов богатой добычи потянут большинство к своим очагам; но этот дикий, единодушный крик: «Смерть ляхам!» – поднял в нем крайне неприятное и зловещее чувство.

– А я еще додам к разумному слову Чарноты вот что, – заговорил намеренно громко Нечай, когда несколько поулеглись буйные крики толпы, – по-моему, так нечего даже и понуждать этих чертовых магнатов подтверждать наши права: подтвердила уже их наша сабля, – это раз, а потом нагнуть пана ляха к миру и согласию с нами, с поспольством, – это напрасный труд: никогда он не признает в своем рабочем воле вольного человека и всегда будет его презирать и загонять в плуг, да и пока Рось зовется Росью, пока не потечет назад наш батько Днепро, до тех пор и сердце казачье не сольется с лядским.

– Правда, правда, батьку, так вот и чешется рука! – не выдержал завзятый Богун.

Радостный, сочувственный гул пронесся над столами и зажег восторгом глаза слушателей, занемевших, чтоб не проронить ни одного слова любимого казака-славуты.

– Так вот это два, – продолжал Нечай, – а вот еще что главное: залили паны нам столько сала за шкуру, что вытерпленных нами мук хватит и внукам, и правнукам нашим, так для чего мы будем миловать этих ляхов? Разгромили мы их, разоружили аспидов – и локши теперь всех до единого, чтоб и на расплод не осталось, потому что если останется хоть трохи этого клятого зелья, так опять из него вырастет репейник на наши шкуры.

– Бить их! Кончать ляхов! – прервал снова речь Нечая охваченный боевым экстазом Богун.

– Кончай, батько, ляхов! Кончай ляхов! – подхватили этот крик бурею нетрезвые голоса, и он прокатился по лагерю каким-то чудовищным, хищным ревом и налил кровью глаза понадвинувшейся к гетманским столам возбужденной винными парами толпе.

Богдан нахмурил свои черные брови, обвел огненным взглядом собрание и, поднявши вверх левую руку, застучал тяжелою золотою стопой по столу. Взволнованный вид и повелительный жест гетмана сразу успокоили разгоряченных собеседников и заставили смолкнуть и почтительно отодвинуться галдевшую бесшабашно толпу.

– Шановное товариство и ты, друже Чарнота, и ты, брате Нечай, и ты, сынку Богун! Много в ваших словах удали и завзятья, много в них справедливого недоверия к нашим ненавистникам-врагам, много и заслуженной ими мести, и эти чувства всегда найдут отклик в наболевших сердцах, – указал он на толпу рукою, – но вот только чего в ваших речах, – простите на слове, – нет: спокойного разума, не подкупленного страстью, а в делах первостепенной важности нужно брать в советники именно холодный ум, а не пылкое сердце. Припомните, братья, что дало нам право обнажить меч? Блаженной памяти наш благодетель король даровал нам права и привилеи, а польское, поработившее нас панство не только не захотело признать этих прав, а пошло на нас оружного рукою, чтобы уничтожить матерь нашу Сечь и стереть с лица земли наше имя; ну, мы и повстали на ослушников королевской воли, значит, не мы были бунтари, а магнаты. Господь помог нам разбить магнатские, то есть бунтарские, войска не раз и не два, а вчера разгромили мы их последние силы… и до сих пор правда за нами; что народ изгнал из нашего русского края пришельцев, гонителей нашей веры, и это по правде, потому что каждый волен выгнать из своей хаты грабителя. Но если я в чужую хату пойду, то это будет уже гвалт и разбой, а на разбойников и бог, и люди, и наша власная совесть! Вы желаете идти на Варшаву в то время, когда и короля еще не выбрала Речь Посполитая, значит, вы предлагаете формальный бунт против государства, чего не потерпят и соседи: ни Швеция, ни Турция, ни Немеция, ни Московия этого не допустят! Вы желаете истребить всех ляхов до единого, но вы забываете, что ляхов и литвинов больше, чем нас, и что отчаяние может придать им грозную силу, да, кроме того, все они, за исключением панов, такие же несчастные, подневольные хлеборобы, как и наше поспольство. Так вы на бедняков желаете поднять еще нож?

– Не на них, а на панов, – отозвались некоторые голоса робко.

– Господь, – поднял голос Богдан, – покровительствующий нам в нашей правде, отвратит око свое, когда мы, защищающие теперь его храмы и свои дома, обратимся в ненасытных истребителей народов и понесем, кривды ради, разорение в чужие края. Вы говорите, что мы завоевали себе права саблею. Да, завоевали; но нужно суметь удержать это завоевание, а для сего нужно воспользоваться разгромом врагов и укрепить свои границы, сплотить свои силы, организовать защиту страны, а какой же я был бы полководец, если бы, не устроивши своей хаты, не обеспечивши четырех углов ее, двинулся со всеми силами в чужую страну? Да такого вождя след бы было и киями погреть, не то что! В таких справах один фальшивый, необдуманный шаг, и все содеянное, добытое может в один миг рухнуть!.. И что бы тогда сталось с оставленною нами родною нашею страной? На нее, беззащитную, могли бы налететь и оставленные в тылу, во Львове и в Замостье, наши враги, а к ним могли бы пристать и союзники наши татары, потому что татарину в нашей силе корысти мало, а в нашем бессилье – лафа! Ну, и вышло бы: «Пішов дурний з хати чужу добувати, а як вернувся, то і своеї позбувся!» – закончил гетман.

По надвинувшимся рядам пробежал легкий сочувственный смех, некоторые одобрительно закивали головами, другие покачали ими сомнительно; но все были подавлены вескими словами ясновельможного, и хотя эти слова не гармонировали с общим настроением духа, но так как против них трудно было что-либо возразить, то потому все и замолчали угрюмо.

– Не возражать ясновельможному, – прервал, наконец, неловкое молчание подобострастным голосом вой: сковой генеральный писарь Выговский, – а удивляться нам нужно прозорливому уму его мосци. Именно мы только и грозны недругам, пока стоим дружно в укрепленной своей стране, пока защищаем целость своего государства, пока поддерживаем потоптанный панами закон. Но я еще спрошу у шановного и преславного лыцарства, какая бы нам была польза, если б даже удалось нам растоптать под нашими ногами вскормившую и вспоившую нас Речь Посполитую? Ведь мы бы только разрушили свой оплот и открыли бы со всех сторон доступ нашим жадным соседям: с севера на нас двинулись бы шведы, с юга нахлынула бы орда, с запада подступила бы немота, а с востока придавила бы Москва.

При слове «Москва» гетман глубоко вздохнул и провел рукой по омраченному налетевшею горькою думой лбу.

– Именно, именно, – подхватил Тетеря. – Нам без Польши беда: попали бы из огня да в полымя!

– Да и, кроме того, – добавил Сулима, – всякому из нас нужно бы побывать дома, распорядиться своим добром, повидаться с семьею; погуляли сильно, потешились, и то уж довольно, пора и честь знать.

– Ох, пора бы, пора бы! – вздохнули сочувственно несколько казацких старшин

Но остальные, стоявшие за поход, хотя и срезаны были словами гетмана и не нашлись, что ему отвечать, теперь уже на речи товарищей смолчать не могли; многие из них уже давно протестовали против высказанных мнений и, наконец, разразились бурными возражениями.

– Ловко ты, пане Иване, заметаешь след, – обратился к Выговскому с нескрываемым злобным чувством Нечай, – ну, а все ж видно, что если пойти по этому следу, так снова очутишься в яме. Говоришь, что без Польши нам смерть, а с ней-то житье? Мало она нас дурила, мало еще напилась нашей крови, так вновь подставлять шею? Ну, и теперь посулит нам какую-нибудь цацку для забавы, а потом оправится, эту цацку от неразумной дытыны отнимет, да еще за крик три шкуры с нее сдерет… Верно?

– Истинная правда, – подхватил Чарнота, – от Польши добра нам не ждать: она не только нам, но и себе выроет яму… так, по-моему, лучше совсем окарнать королят, чем ждать, пока у них снова отрастут на нас когти!

– Какие нам с Польшей торги? – отозвался Небаба. – Пусть Польша будет сама по себе, а мы сами по себе, потому что иначе не будет ладу довеку.

– Ох, хорошо бы это было, – заметила тихо Ганна, – да не допустят, а самим нам со всеми не справиться.

– Не справиться! – вспыхнул Богун, услыхавший эту фразу. – Да пусть на нас целый свет встанет, так мы не шарахнемся. Еще как любо да весело будет с такою оравой биться! Разве мы, братья любые, – обратился он к надвинувшимся полукругом рядам, – спрашиваем когда-либо, как велики силы врага? Мы только спрашиваем, где он? Не так ли?

– Так, так, орле наш сизый! – поддержали атамана своего казаки его полка.

– Так и пугать нас соседями нечего, – продолжал Богун горячо, – справимся! А коли бы и перемогла нас их сила, так в гурте ж весело и умереть!

– Эх, душа-казак, палывода, сокол! – побежали восторженные возгласы по рядам.

– Да и то еще возьми в расчет, друже, – обратился к нему Чарнота, – что если на нас с четырех сторон на сядут соседи, так они перечубятся между собой.

– Правда, – подхватил Богун, – а мы тогда пристанем к кому-либо да и начнем локшить остальных… Эх, наварим червонного пива, забьется радостью сердце, займется отвагой душа, и начнется пированье хмельное!

– Овва, – заметил с саркастической улыбкой Тетеря, – пированье хорошо лишь тогда, когда после него есть отдых, а без отдыху и пир не в пир!

– Да и не для потехи ж мы лили свою кровь, – поддержал Тетерю Сулима, – а для своего блага и покоя… Так коли его мы завоевали, то пора и попользоваться им, отдохнуть, а не лезть снова черту в зубы ради забавы.

– Эге, панские потребы подняли голос! – засмеялся злостно Нечай. – Старшине-то, да еще пошившейся в польское шляхетство, конечно, о своем животе лишь забота; набрала она вволю добычи, ее и тянет к своим маетностям, и она может туда отправиться спокойно, бо кому-кому, а ей уже, наверное, дадут хоть сякие-такие привилеи, а вот о бедном поспольстве, что больше всех нас терпело и лило свою кровь, об этих бездольцах никто и не думает… А уж что-что, а панство вовек не откажется от наших плодородных земель и от дарового быдла… Последние животы положат, а от такого добра не откажется и никакой король, – да хоть бы и меня им выбрали, – и на то панов не принудит. Значит, поспольству одно лишь приходится: либо перебить всех панов, либо живым лечь в могилу! – произнес сильно Нечай, так что его слова вонзились жалами в десятки тысяч сердец и вызвали снова тревожный шепот толпы; среди возраставшего гомона стали прорываться снова грозные крики: «В Варшаву! Чего ждать? Доконать ворога и шабаш!»

– Я уж и не знаю, чего пану Нечаю хочется, – заметил едко Сулима, – или все поспольство возвеличить в панов, или всех нас повернуть на поспольство?

– Эк, провадит басни да сказки, каких на свете не бывает! – засмеялся хорунжий из русских волынских панов.

– Под зиму хочет вести на снежный корм коней, – хихикнул Небаба.

– Эй, не смейтесь, панове, – вскипел неукротимый в гневе Нечай, – чтобы не пришлось вам засмеяться на кутни!

– Ого! что ж это, славное товариство, угроза?

– Известно, им хочется только разбоя да буйства!

– Да, панов не потерпим и с своими расправимся!

– Что вы, ошалели?

– Ошалели, пока не вырвем всем, всем воли! – посыпались между старшиной перекрестные фразы, а народ уже зашумел морем: «Кончайте ляхов! Смерть панам!»

Богдан слушал молча эти споры, аккомпанируемые глухим рокотом разыгравшихся народных страстей, слушал со смущенным сердцем и понимал, что боевой задор и жажда крови так обуяла опьяненную успехом толпу, что с ней трудно будет бороться, тем более, что многие из старшин, не воздержанные в лютости, будет еще ее поджигать… Чем больше разгорался между старшиною спор, чем резче и жестче вырывались то у одной, то у другой стороны слова, чем грознее галдела толпа, тем ниже и ниже клонилась голова гетмана…


Примечания

Публикуется по изданию: Старицкий М. П. Богдан Хмельницкий: историческая трилогия. – К.: Молодь, 1963 г., т. 3, с. 385 – 395.

Предыдущий раздел | Содержание | Следующий раздел

Понравилась страница? Помогите развитию нашего сайта!

© 1999 – 2017 Группа «Мысленного древа», авторы статей

Перепечатка статей с сайта приветствуется при условии
ссылки (гиперссылки) на наш сайт

Сайт живет на

Число загрузок : 54

Модифицировано : 20.09.2017

Если вы заметили ошибку набора
на этой странице, выделите
её мышкой и нажмите Ctrl+Enter.