Логотип Мысленного древа

МЫСЛЕННОЕ ДРЕВО

Мы делаем Украину – українською!

НАУКА

ОБРАЗО
ВАНИЕ

ЛИТЕРА
ТУРА

Письмо на сайт
Версия для печати
Лента новостей (RSS)
Литература / С / Михаил Старицкий / Прозові твори / Богдан Хмельницкий / У пристани / 64. Въезд Хмельницкого в Киев

Богдан Хмельницкий

У пристани

64. Въезд Хмельницкого в Киев

М. П. Старицкий,
Л. М. Старицкая-Черняховская

На валах затолпился народ: и шаблеванные горожане, и разодетые в парчовые да едвабные сукни горожанки, и славетные мещане, и в длинных халатах да баевых юбках мещанки с детьми и даже грудными младенцами, и всякая челядь – все это карабкалось на валы, сползало с них, падало, сшибало других и протискивалось вперед… Везде, по всей западной линии валов пошла страшная сутолока, а над самыми Золотыми воротами так просто свалка: всякому хотелось занять это центральное место; некоторые взбирались даже на торчащие обломки древней церковной стены и сажали еще себе на плечи детей… Раздавались оттуда и крики, и визги, и вопли…

На высокой звоннице Софиевского собора в амбразуре окна показались десятки голов. Богун, при первом известии о появлении за лесом гетмана, вскочил на своего коня, которого держал под уздцы казак, и помчался за мост.

Между тем городская милиция стала усердно расчищать от натиска толпы проезд от Золотых ворот до Софиевской брамы и, вытянувшись двумя лавами, образовала свободную улицу, по обеим сторонам ее разместились цехи: кушнирский, кравецкий, швецкий, шаповальский, теслярский, гончарный и другие; своеобразные одежды главных мастеров и подмастерьев, ряд значков, присвоенных всякому цеху, – род хоруговок, с изображением на каждой орудий мастерства, – представляли пеструю и оригинальную картину.

У самой брамы ютилась почетная шляхта, особенно пани и панны; тут же выстраивался и хор бурсаков. Из святой брамы выносились хоругви, кресты, образа и устанавливались тоже шпалерами по этой искусственной улице, за гранью которой с обеих сторон волновалось уже сплошное море голов. А за Золотыми воротами устанавливалась чинно почетная встреча: вельможный пан воевода с комендантом замка и городским атаманьем да славетный бургомистр со своими лавниками; к ним присоединились и представители киевского братства – старый Балыка и длинный крамарь; они с иконами в руках поместились, впрочем, скромно за городской администрацией.

По дороге к мосту поскакала конная стража, расчищая ее от сгущавшихся масс народа.

Занемевшая при первом известии о приближении гетмана толпа теперь снова пришла от нетерпения в лихорадочное движение; бестолковая, шумная суета и толкотня возрастали, грозя перейти в безобразный хаос, как вдруг раздавшиеся выстрелы с двух вышек снова заставили застыть всех на местах в напряженном ожидании. Показалась пыль по дороге и понеслась быстро катящимися клубами к городу… Все затаили дыхание; но то оказалась возвращающаяся назад конная стража; она с шумным топотом проскакала в ворота. Опять настала минута томительной тишины.

Въезд Богдана Хмельницкого в Киев. Рис. И. Ф. Манца (1963)

Вдруг над Золотыми воротами раздался звонкий детский крик: «Едет, едет!» Этот крик заставил встрепенуться ближайшие массы и понесся передаточными возгласами направо и налево; везде стали обнажаться головы. Через несколько мгновений вспыхнули, закурились дымом насыпи передовых городков и затрещали перекатной дробью пищали. Но как ни вытягивались головы стоявших внизу, а еще никого не было видно по дороге, покатость скрывала пока приближавшийся к ней торжественный поезд; но вот вздрогнул вал, всколыхнулся воздух, и из двух передовых бастионов рявкнули четыре гарматы, выбросив далеко вперед кольцеобразные клубы густого молочного дыма, под лучами поднявшегося уже высоко солнца они заиграли золотистым отливом. Наконец, из-за холма показался ряд пышных всадников на дорогих конях. Раздался немолчный оглушительный рев, шапки полетели тучами в воздух.

Впереди на серебристо-белом чистокровном коне, убранном в дорогую украшенную каменьями сбрую, на таком же драгоценном седле ехал гетман. Стройную фигуру его облегала легкая серебряная кольчуга, сквозь кольца которой просвечивал малиновый атлас нижнего жупана; стан опоясывал широкий турецкий шелковый пояс; сверх кольчуги надет был нараспашку темно-зеленый венецийского бархата, расшитый золотом кунтуш, борты которого пестрели множеством золотых с самоцветами пуговиц; на плечи гетмана была накинута пурпурная мантия с собольим воротником, схваченная у шеи аграфами, сверкавшими сапфирами и яхонтами; полы мантии покрывали круп лошади и спадали пышными складками почти до земли.

На голове у гетмана красовалась круглая фиолетовая шапочка, опушенная соболем, с двумя белыми расходящимися страусовыми перьями, приколотыми спереди крупным брильянтом. С левого бока у гетмана висела знаменитая владиславская еще сабля, а с правого прикреплена была к торокам пожалованная теперешним королем булава. Вид гетмана был величествен и дышал заслуженной гордостью; лицо его играло здоровьем и счастьем, глаза сверкали восторгом и увлажались от умиления набегавшею слезой.

Рядом з гетманом ехал на черкесском, золотистой масти коне сын его, гетманенко Тимош, молодой, статный, в роскошном запорожском наряде; он выглядел, несмотря на большую рябизну лица, красавцем юнаком, полным удали и завзятья.

За ними следовали два генеральных хорунжих, с распущенными знаменами – кармазиновым и белым, наклоненными над гетманом так, что полотнища их осеняли ясновельможному батьку чело; рядом со знаменами везли бунчужные товарищи развевавшиеся по ветру серебристыми гривами бунчуки. Далее ехал на гнедом коне, в ярком, сиявшем позументами кунтуше, с каламарем у пояса, генеральный писарь Выговский, за ними выступали уже генеральная старшина и есаулы: Тетеря. Богун и Морозенко; последний, впрочем, гарцевал во главе гетманской чигиринской сотни, составлявшей его почетный конвой. За этим конвоем ехала карета, запряженная шестериком вороных коней, в стяж; карету сопровождала одетая в какую-то странную форму конная стража, а далее уже тянулись стройные массы полка, разбитого на отдельные сотни и выступавшие удлиненными эшелонами, – двигался целый лес колеблющихся древок, сверкавших остриями. Впереди полка ехали степенно и важно паны полковники во всех регалиях и с перначами в правых руках.

Когда гетман поравнялся с первыми волнами хлынувшей ему навстречу толпы, то передние ряды, охваченные какой-то благоговейной признательностью и беззаветной любовью, с энтузиазмом пали на колени, за ними преклонились другие… и, словно нива под дыханием бури, стала склоняться перед своим дорогим гетманом толпа. Не мог выдержать Богдан такого порыва народной любви. Уже выехав из леса и увидя на горе городской вал со сверкавшими из-за него крестами святой Софии, он был до того умилен, что, снявши шапку и простерши руки вперед, долго не мог двинуться с места, творя безмолвную молитву и не чувствуя, как по щекам его катились благодарные слезы; когда же он, взволнованный наплывом не поддающихся описанию ощущений, услыхал несшийся навстречу ему гул народного восторга, когда этот гул разросся в бурный крик: «Батько наш! Вызволитель!..», когда, наконец, исступленный от радости народ повалился к его ногам, то гетман, не помня себя от волнения, зарыдал, как дитя, и, соскочивши с коня, начал обнимать и прижимать к груди своей первых попавшихся поселян. Этот порыв уравновесил несколько избыток его душевного возбуждения, и он, взяв себя в руки, мог уже промолвить громким, хотя дрожащим голосом:

– Всех, всех вас обнимаю, дети мои, други! Встаньте же, встаньте, иначе я сам перед вами поползу на коленях!

– Век долгий гетману! Слава нашему батьку, вызволителю от неволи! – раздалось в ответ ему ураганом.

Толпа заволновалась, забурлила; иные схватились с коленей, в исступлении махали руками, другие падали ниц, третьи бросали шапки и верхние одежды под ноги гетманскому коню, а гетман, оправившись, снова уже торжественно ехал на нем и приближался к Золотым воротам.

У Золотых ворот навстречу ему выступили воевода города и славетный бургомистр; у первого на драгоценном блюде лежали ключи, а у второго хлеб с солью.

И воевода, и бургомистр встретили ясновельможного гетмана пространными речами, но за гулом пушечных залпов, за исступленным криком толпы красноречие их пропало бесследно, только некоторые слова, произнесенные с особенным напряжением, как, например, «вождь от вождей», «новый Ганнибал», «сокрушитель змия, подтоптавший под ноги гордыню», «благовеститель свободы»,, – долетели до слуха гетмана. Он выслушал эти приветственные речи с непокрытой головой и, встав с коня, принял ключи, передал их генеральному обозному и обнял горячо воеводу, а потом, поцеловав с благоговением хлеб, передал его есаулу, а бургомистра заключил тоже в свои объятия.

Тогда подошел к нему старый Балыка с орошенным радостными слезами лицом и, осенив гетмана иконой, произнес растроганным голосом:

– Хай хранит и боронит от зол святой победоносец нашего победоносца вовеки!

Растроганный Богдан приложился к образу св. Георгия, облобызал старого приятеля и, обернувшись, увидел стоявшую вблизи свою семью. Дети давно уже рвались к своему тату, но Ганна их удерживала, боясь нарушить величественные минуты торжественной встречи обожаемого гетмана. Сама она в эти мгновения теряла даже сознание от избытка опьяняющей радости и стояла словно на угольях, ощущая лишь сладостное трепетание сердца. Богдан передал икону, порывисто подошел к Ганне, обнял дрожащими руками ее голову и горячо поцеловал в щеку; этот поцелуй пробежал огнем по ее жилам и закружил голову, а гетман уже прижимал к груди своих детей; и Юрася, и Катрю, и Оленку.

– Любые мои, родненькие! – шептал растроганный и умиленный отец. – Привел-таки господь встретиться! А ты, Ганно… как мать их… Эх, какая радость!

– Тато! Тато! Коханый! – выкрикивали дети, обнимая руками загорелую шею своего батька. А Тимко давно уже кидался бурно и к Ганне, и к брату, и к своим любым сестрам.

Умиленный этой трогательной сценой народ притих, только одни гарматы гукали, да так, что даже вздрагивала под ногами земля.

Наконец, Богдан, освободившись от детских объятий, направился пешком к Золотым воротам; за ним двинулся и сын его Тимко с генеральной старшиной. При первом появлении гетмана в воротах раздался оглушительный залп орудий, и разом с ним прозвучал великий колокол с Софиевской звонницы; на этот призывный удар отозвались радостным трезвоном все звонницы старого города и Подола, наполнив воздух роем ликующих звуков, а народ снова уже кричал:

– Спаситель наш! Батько родной! Век долгий гетману! Слава! Слава!

Тихо и торжественно подвигался с обнаженной головой гетман по синей китайке, между двумя живыми стенами разубранной торжественной толпы, между лесами цеховых значков и хоругвей. Перед святой брамой стоял многочисленный хор бурсаков. При приближении гетмана регент поднял руку; умолк трезвон с колоколен, утихли крики толпы, занемели гарматы, и среди наступившей тишины началось стройное пение канта, сочиненного на приезд ясновельможного гетмана. Хор пел:

…Что убо за свято зде в юдоли плача,

Почто всяк до брамы жадно ноги влача –

И старый, и младый, и била кобита,

И вся земля Руська журбою повыта?

Гарматы, и звоны, и люд, аки моря…

Невже осьмы збулысь викопомного горя?

Не дыв, бо упали з ниг наших кайданы,

Прыйшод вызволытель, що богом наданый,

Вождь великий, муж цноты и мудрости повный,

Моцарския славы и влады достойный,

Незвытяжный кролю в христианском панстви,

Що стер главу змию у своим пидданствя,

Наш гетман велычный, и правды охвита, –

Хай жие ж щаслыво на многие лита!

Много было строф в этом канте, и в каждой выхвалялись подвиги и победы гетмана с заключительным виршем многолетия, а все строфы закончились славословием, с которым слился снова звон колоколов… Наконец, хор смолк и расступился. Богдан поблагодарил бурсаков и академиков за хвалебный кант и, умиленный пением, двинулся вперед. Но вот затрезвонили как-то особенно все колокола на Софиевской звоннице, а перед Богданом торжественно раскрылись ворота святой брамы: на пороге ее, во главе многочисленного духовенства, стоял в великопраздничном облачении с посохом в левой руке и крестом в правой сам высокопреподобный владыка, митрополит киевский, Сильвестр Коссов.

Такой чести Богдан не ожидал; смущенный и пораженный, он склонился перед владыкой. Последний осенил его крестным знаменем и окропил святой водой. А хор между тем пел: «Благословен грядый во имя господне!»

– Во имя отца, и сына, и святого духа! – начал, по окончании хора, владыка. – Семьдесят лет изнывал в египетском пленении наш народ; тяжкое ярмо разъедало ранами его выи, кандалы стирали тело до кости, бичи язвили его сгорбленные спины… Лишенный крова и пищи, несчастный люд, как дикий зверь, шатался по лесам и байракам или прятался, как вепрь, в камышах; все было разорено жестокосердным врагом: святые храмы лежали в руинах, не звучал нигде призывный колокол; не возносилась соборне молитва к творцу… Мрак покрывал опустошенную древле Русскую землю, и в нем только раздавались стенания… Наступали последние дни… Вершилась кара господня за грехи наши, за оскудение веры, любви и к дому господню, и к ближним… Но господь любы есть, и милосердию вседержителя несть предела! «Рече он – и быша, повеле – и создашася!» И в пустыне мертвой восстал вождь, и разбудил он своим словом изнывавший в неволе народ, и воздвиг его на великую брань… и малые победили великих! Ты, как Давид, с одним лишь пращем пошел на грозного Голиафа, и поверг гордого к стопам своим, и его же мечом сокрушил ненавистника. Ты, как Моисей, вывел из тьмы египетской свой народ и возвратил ему обетованную землю… Ты избранник господен, и на тебе почиет десница его!.. Взгляни! Народ ликующий простирает к тебе освобожденные от цепей руки, святые храмы, возженные свещами, открыли перед тобой врата, звонницы огласили воздух радостным звоном… Все сие совершено твоею правицей, наш славный, ниспосланный небом гетмане, но правицей твоей руководили силы небесные… Кому много дается, с того много и взыщется… Да охранят же эти силы небесные нам нашего Моисея от всяких напастей и да укрепят мышцы его во брани, да просветлят главу его уразумением блага отчизны, да умаслят сердце его елеем любви, да вознесут душу его к единому источнику человеческих радостей и да продлят на счастье всем его дни! Гряди же во храм, воздвигший из развалин святыни… и да почиет над тобой и над освобожденным твоим народом благословение господне вовеки. Аминь!

С умиленным сердцем и со слезами в глазах Богдан внимал святому слову владыки; в душе его трепетали звуки молитвы, в голове сверкали метеорами обломки вопросов: исполнил ли он волю господню? Не уклонился ли он от праведного пути, не предал ли ради личной корысти малых сих? У седоусой старшины, стоявшей с благоговейно наклоненными головами, катились по щекам слезы; многие из окружавшей толпы рыдали… Но в этих слезах и рыданиях сказывалось не горе, а отрада наболевшего сердца.

Хор запел: «Сей день, его же сотвори господь, возрадуемся и возвеселимся в он!» Звонили колокола, и владыка, осеняя направо и налево крестом, открыл шествие в возобновленный храм св. Софии. Здесь гетману предстояла еще большая неожиданность: у широко раскрытых дверей на паперти стоял под склоненными звездицами в белоснежном облачении его святейшество патриарх иерусалимский Паисий. Он приветствовал гетмана на латинском языке, как воздвигшего престол св. Владимира, и благословлял его брань с неверными, а в особенности на защиту греческой церкви от папизма.

Богдан повергся к стопам святителя и на коленях выслушал его вдохновенное слово. Взволнованный новым, поглотившим все прежние впечатления чувством, потрясенный величием и широтой возложенной на него задачи, Богдан положил свою саблю у ног патриарха и воскликнул в священном экстазе:

– Клянусь, святейший отче, что меч сей принадлежит лишь гонимой нашей церкви и детям ее!

А у Золотых ворот произошла в это время следующая сцена. Несмотря на охранную стражу, Ганна не решалась: двинуться вслед за генеральной старшиной, боясь отчасти давки, а главное, стесняясь нарушать церемониал; но вот подъехали полковники, опередившие карету, и Золотаренко бросился к сестре. Свидание было радостное, и Ганна с искрившимися от счастья глазами спрашивала бегло у брата о его житье-бытье, передавала ему свои впечатления, не замечая совершенно, что на многие вопросы он не отвечал вовсе, а другие отклонял в каком-то смущении.

– Пойдем, сестра, в Софиевскую церковь, – заторопил он Ганну, – теперь еще можна будет пройти, а после не просунешься.

– Пойдем, пойдем, Ганнусю, – стали просить ее тоже Оденка и Катруся. –Тато уже давно там.

– Что ж, пойдем, мои горлинки, – улыбнулась сияющая радостью Ганна. – Теперь с братом не страшно… Ну, а как же мир? Я от Богуна слыхала кое-что, – допытывалась Ганна, – на все ли согласились поляки? Как гетман наш?.. Доволен? Что его задерживало? Отчего не спешил? Ведь тут вся семья его… Так стосковалась… исстрадалась за его жизнь…

– Конечно, все мы под богом, – говорил Золотаренко, пропуская вперед гетманских детей, – но все миновало, а у гетмана были и свои там заботы… не до семьи было… и войсковые, и всякие справы. Разве сердце гетмана, может принадлежать кому-либо одному, – улыбнулся он как-то двусмысленно, – или всем, или по крайней мере многим.

Ганна подняла на него с изумлением глаза, не поняв хорошо брата и почуяв только в его словах какую-то уколовшую ее насмешку.

В это время с шумом подъехала к Золотым воротам сопровождаемая эскортом карета. Ганна взглянула на нее и побледнела: из кареты выходила поддерживаемая казачками под руки какая-то пышная молодая магнатка.

– Кто это? – вскрикнула, пошатнувшись, Ганна.

– Марылька, – глухо ответил Золотаренко.

Ганна как стояла, так и упала словно подкошенная на землю.


Примечания

Публикуется по изданию: Старицкий М. П. Богдан Хмельницкий: историческая трилогия. – К.: Молодь, 1963 г., т. 3, с. 512 – 521.

Предыдущий раздел | Содержание | Следующий раздел

Понравилась страница? Помогите развитию нашего сайта!

© 1999 – 2018 Группа «Мысленного древа», авторы статей

Перепечатка статей с сайта приветствуется при условии
ссылки (гиперссылки) на наш сайт

Сайт живет на

Число загрузок : 148

Модифицировано : 16.11.2017

Если вы заметили ошибку набора
на этой странице, выделите
её мышкой и нажмите Ctrl+Enter.