Жарких М.І. Життя і творчість Льва Гумільова - Нашествия Батыя и Мамая на Русь в изображении В.А.Чивилихина

Роман В.А.Чивилихина "Память" [1] – на самом деле вовсе не роман, а эссе, то есть сочинение, составленное по принципу "о чём хочу, о том лопочу". Рассказы автора о том, о чём он хочет рассказать, поневоле кратки и отрывочны, так как он поставил себе целью снабдить читателя необременительными познаниями не более и не менее, как обо всём. Тут не до подробностей, и автор с фельдегерской быстротой переходит от вопроса об утоньшении ствола дерева кверху к вопросу о загрязнении Енисея, от него – к вопросу о роли декабристов в развитии Сибири, от него – к результатам раскопок курганов в Пазырыке, но тут замечает, что не исчерпал всего, и бегло сообщает нам, что есть на свете химический элемент по имени рутений, но нет элемента сибирия (а жаль ! – прибавляет автор), что в городе Чернигове жил писатель Леонид Глибов, а в Тувинской области одним из первых русских поселенцев был В.А.Мозгалевский (Карасал). От эссе нельзя требовать ни связности, ни последовательности, ни исчерпывающего раскрытия темы, ибо у него не может быть темы; поэтому при разборе его мы не вправе сетовать, что автор что-то упустил, а будем говорить только о том, о чём он нам поведал.

На первый взгляд эта книга – аморфное скопление более или менее отрывочных сведений о русском средневековье, составленное путём сокращенного погодного пересказа летописей Генриха Латвийского, Ипатьевской, "Сокровенного сказания", "Сборника летописей" Рашид ад-Дина, списков блюд, употреблявшихся во времена Киевской Руси, ремесленных изделий, тогда изготовлявшихся, классификационных перечней ювелирных украшений, записей бесед с археологами (Т.Н.Никольской), историками (О.М.Раповым), архитекторами (П.Д.Барановским). Сам автор искусно поддерживает у читателя такое впечатление, заявляя :

"Я не хотел бы перегружать подробностями это незаметно разрастающееся – прошу прощения – эссе, но не могу удержаться…" [с. 70]

"Ловлю себя на том, что нарушаю последовательность рассказа и, мешая читателям сосредоточиться, переключаюсь с одного на другое, но это происходит как-то невольно, подчинено стихии и логике жизни, какую невозможно охватить искусственной строгостью" [с. 76].

– может быть, не без тайной надежды, что спрос с такого сочинения будет меньше. Однако это первое впечатление обманчиво. В этом безумном хаосе есть система, и система настолько филигранно уравновешенная и настолько гнусная, что на ней следует остановиться.

1. Предварительные замечания о свойствах мировоззрения автора.

Из этих свойств надо отметить три : невежество, восторженость и сибирский патриотизм.

О своём невежестве автор самокритично заявляет сам : "Временами я жалею, что не стал историком и этнографом [с. 186]. Признаюсь – я так и не удосужился прочитать обобщающую работу о Миклухо-Маклае [с. 94]" – объявляет не без некоторого кокетства. Справедливость такого критического о себе мнения подтверждается примерами, сведёнными в следующую таблицу.

Страница	Что написано в книге	Как правильно
110	Под Тарнополем есть местечко Гржимайлов	Под Тернополем – Гримайлов. Фонетическое оформление названий – польское, но ведь мы не говорим Тшембовля, Львув, Бжежаны…
275	В 1609 г. запорожские казаки, предавшиеся по случаю смутного времени полякам…	Запорожские казаки не предавались полякам ни по случаю смутного времени, ни ранее – они искони жили на своей земле, зовомой Украина, входившей в состав Речи Посполитой.
371	Одностолпная Ильинская церковь в Чернигове	Бесстолпная. И такая ошибка допущена в передаче речи П.Д.Барановского. Нельзя допустить, чтоб он не знал плана церкви. Здесь мы видам, что В.А.Чивилихин не очень точен в передаче тех сведений, которые он получил от своих собеседников.
430	Дом Сологуба на Валу в Чернигове	Дом Лизогуба.
435	"Майн кампф" переведено как "Моя война"	"Моя борьба". Война по-немецки "криг", а не "кампф".
486	Крымский хан Ахмет напал на Русь в 1480 г.	Ахмет не был крымским ханом, а ханом Большой Орды – злейшего врага Крымского ханства.
494	У полян, пишет автор, были-де города оптимальной круглой планировки с населением 30-40 тыс. жителей	40 000 жителей едва насчитывал один Киев.
498	Князь Стройнат Жмудский [2 раза]	Тройнат.
502	При царе Алексее Михайловиче жил в Тобольске образованный и наблюдательный серб Юрий Крижанич	Не православный серб, а хорват-католик. И не "жил", а был сослан по облыжному обвинению в шпионаже.
511	"Острогом" считалось поселение вне града, то есть крепости	Град – это цитадель, острог – укреплённая территория вокруг него.
554	Бужичане, они же дулебы и волыняне.	Бужане.
555	Кривичские реки Стырь, Случь, Горынь	Не кривичские. Кривичи жили между Минском и Смоленском.
612	В Киеве вокруг города Ярослава, пишет автор, вдоль валов тянулись рвы, заполненые-де водой.	Всякий, кто хоть раз был в Киеве, знает, что рвы города Ярослава нельзя заполнить водой из-за больших перепадов высот.
629	Половецкий хан Котяк	Котян.
636	Персидские письмена	В Персии в мусульманское время пользовались арабским алфавитом.
643	Любеч, место ссылки последнего древлянского князя Мала (Малка Любечанина)	1. Не доказано, что последний древлянский князь Мал был сослан, а тем более в Любеч. 2. Не доказано, что Мал и Малк Любечанин – одно и то же лицо.
650	Князь Ярослав Остомысл	Осмомысл
714	Рать Дмитрия Донского по пути на Куликово поле, пишет автор, совершала-де переходы по 60-85 км в день	Такое не снилось даже Суворову, прославившемуся своими форсированными маршами.

Из этой таблицы ясно видно, что доверять фактическим сведениям автора ни в коем случае нельзя : если некоторые из этих ошибок могут объясняться небрежной корректурой (а она действительно не очень тщательна в этом издании), то другие явно на совести автора, искренне уверенного, что сообщаемые им вещи заслуживают доверия. Автор и сам предострегает :

"Моя цель состояла не в том, чтобы сделать какие-то научные открытия; мне хотелось навести читателя на раздумье, пробудить у него интерес к прошлому, – о нём мы знаем сегодня недостаточно, и все наши надежды возлагаются сегодня на историческую науку" [с. 619].

И первое раздумье, на которое автор нас наводит – о том, что не пристало русскому интеллигенту хвастаться невежеством и браться за перо, не вооружившись всеми знаниями своих предшественников…

Под стать достижениям в области фактографии и достижения в области стилистики : "являя собою перспективный общественно-социальный вектор" [с. 88]; "однако вы дерзок [?], господин учёный изыскатель" [с. 95]; "морально-политические обстоятельства прогрессивного значения" [с. 147] наряду с "усилением хана Тохтамыша, законного, по родове [?], наследника" [с. 706] достаточно нас в этом убеждают. Не пристало русскому интеллигенту, тем более писателю, бросаться такими небрежгыми фразами.

Восторженность автора прямо вытекает их его невежества. Многие страницы эссе написаны под свежим впечатлением только что полученных новых знаний, и при изложении их у автора в глазах горит огонь прозелита. Уже сам факт возложения надежд на советскую историческую науку достаточно говорит о сходстве между автором и старикашкой Эдельвейсом из "Сказки о тройке" Стругацких. Люди, которые хоть мало-мальски знакомы с тем, что такое наука, насколько трудны там точные доказательства и насколько условны так называемые "окончательные результаты", будут только прятать усмешку при виде столь чистой и незамутнённой веры в их всемогущество по части открытия истины…

Сибирский патриотизм автора состоит в том, что он постоянно обращается мыслью к Сибири, к её роли в жизни России, к её специфическим обстоятельствам, неизвестным жителям европейской России. Вообще, страницы, посвященные Сибири – самые содержательные и самые привлекательные в этом сочинении, и сибирский патриотизм – черта в общем симпатичная. Если учесть, что Сибирь по территории едва ли не больше любой страны мира, а по населению станет в ряд крупных стран, то отчего же не быть сибирской литературе, рассчитанной прежде всего на читателя-сибиряка ? У нас как-то принято, что вся литература на русском языке составляет одно целое – русскую советскую литературу, что даже странно слышать о предложении выделить литературу сибирскую, уральскую или дальневосточную. Но это происходит от того, что единая литература не имеет тесной связи с жизнью, что местные особенности, составляющие главный интерес для местных жителей, не отражается в литературе и потому Новосибирск ничем не отличается от Ярославля… Но это свидетельствует только о том, что в литературе преобладают общие места, до которых и впрямь нет дела ни в Костроме, ни в Томске, а не о действительном единстве жизненных и литературных процессов.

2. Образ Любознательного Читателя.

Любознательный Читатель – это что-то вроде Пятницы при Робинзоне Крузо или наперсницы в старых операх : чтоб не скучно было сотрясать пустоту, автор решил просвещать Любознательного Читателя. Отличительные особенности Читателя – невежество, превосходящее невежество самого автора, и восторженность, тоже превосходящая восторженность автора. Он с упоением внимает тем истинам, которые открывает ему автор, даже если они взяты из элементарного учебника, и с восторгом отказывается от собственных сомнений и заблуждений под действием аргументов автора. Он считает своим долгом на каждый логический ход отвечать : "О да, это очень убедительно !" и тем самым выгодно оттеняет педагогические способности В.А.Чивилихина. Правда, к концу книги Читатель начинает несколько раскрепощаться от произвола автора и даже начинает по собственной инициативе цитировать В.В.Каргалова, но полноценного диалога всё равно не получается. Для этого Читателю не хватает, во-первых, знаний, во-вторых, критического отношения к тому, что ему говорят. Вот типичный пример. Автор предлагает поставить во Пскове памятник князю Довмонту. Читатель опасается :

– А если кто-то возразит : "Памятники ? Князьям ?" А если засомневаются – Довмонт, мол, был к тому же святым православной церкви ? [с. 500]

Но автор его совершенно успокаивает, объяснив, что Александр Невский тоже был и князем, и святым, а памятник ему всё-таки поставили.

"Мне нравится этот мой читатель. Ему подавай точные исторические сведения" [с. 500, подчёркнуто В.Ч.].

Жаль только, что таких сведений наш автор дать Читателю не может…

3. В.А.Чивилихин о задачах популяризации истории.

Предоставим слово самому автору :

"Задача историка заключается в том, чтобы объективно раскрыть, что, как и почему всё происходило в прошлом; литератор же обязан опереться на достижения исторической науки и, рассмотрев минувшее сквозь призму своего мироведения, по-своему проиллюстрировать давние годы и события. [с. 620]

Я давно заметил, что такие специальные исторические сочинения не доходят до широкого читателя, которого я избрал спутником в настоящем путешествии по минувшим векам. Дело в том, что подобные труды выпускаются очень маленькими тиражами, написаны слишком специально, научным слогом. [с. 200]

Мнение, что Новгород спасла от монгольского нашествия распутица, скорее всего идёт от приблизительности представлений, полученных из школьного учебника. И пользы, конечно, от такой публикации (Комсомольская правда, 10.09.1978 г.) нет никакой. Тираж популярной молодёжной газеты более 1 000 000 экземпляров, и трудно даже подсчитать, сколько умов смолоду запутает такая статья, кривым зеркалом отражающая важнейший момент отечественной истории ! [с. 322]

Я пользуюсь привилегией писателя придумывать мелкие подробности, не имея права сочинять факты, искажающие большую историческую истину". [с. 410]

Просвещение широкого читателя – задача благородная, но трудная, так как для того, чтобы учить, надо, во-первых, самому нечто знать, во-вторых, знать, кого и чему собираещься учить, в третьих, знать, что этот просвещаемый субъект уже знает, что хочет узнать, и чего не хочет. Если б автор задумался над этими вопросами, он понял бы, что основной его читатель – всё-таки не средне-статистический советский человек, а интеллигент, уже нечто читавший и имеющий некоторые понятия и помимо школьного курса. Нарочито применяясь в своём изложении к самому низкому уровню знаний, который он в состоянии себе представить, автор неизбежно вызывает раздражение своего действительного читателя разъяснением обстоятельств, более или менее общеизвестных.

Научный слог трактатов по истории – конечно, крупный недостаток, нередко скрывающий их легкомыслие, но вместе с тем создающий некоторые гарантии против поспешного и слишком прямолинейного истолкования выводов ещё неокончательных и сырых. Берясь популяризировать небесспорные результаты, автор нередко сам проступается против им же выдвинутого принципа "незапутывания умов популяризацией приблизительных представлений", примеры чему будут явлены ниже. Там же объявятся и примеры сочинения таких фактов, которые искажают историческую истину.

4. В.А.Чивилихин о русской историографии.

Высказаться по этому вопросу автора побудили, во-первых, норманисты, во-вторых, Л.Н.Гумилёв. Главное своё открытие в областии историографии автор формулирует следующим образом :

"В общественной жизни Росии шла борьба патриотов и антипатриотов, не затухала ожесточённая полемика между норманистами и их противниками, которые с помощью бесспорных материальных доказательств пытались развеять мёртвый дух норманизма". [с. 581]

Напрасно автор прибеднялся, говоря, что не имел цели сделать научные открытия; за одно это откровение, появись оно в годы борьбы с космополитизмом, автор несомненно удостоился бы учёной степени доктора исторических наук. Шутка дело – борьба патриотов с антипатриотами ! Такого даже самые бойкие антикосмополитисты и антинизкопоклонцы перед буржуазной наукой вкупе с непреклоненцами перед Западом не выдумали ! А ну как кто-нибудь из любознательных читателей, дойдя до этой страницы, возьмёт и объявит : "Борьба патриотов и антипатриотов по мере продвижения к коммунизму обостряется !" Что мы тогда будем делать ? Придётся выявлять антипатриотов, хватать, сечь и ссылать, придётся исполнять этот закон… Прост-прост наш автор, а смотрите, какую ядовитую и опасную штуку выдумал !

Но если забыть о возможностях практического прменения термина "антипатриот", то то выйдет пример очень крупного историографического ляпсуса, который, согласно тезису автора, не следовало бы популяризировать. Во-первых, антипатриотов как таковых в истории русской общественной мысли нет и не было; все мыслители и писатели русской земли, имевшие хоть какое-то общественное значение, неизменно являют нам примеры именно высокого патриотизма. Другое дело, что каждый из них мог любить родину на свой лад, за особые, излюбленные именно им черты, но мы не имеем права объявлять свою любовь к родине единственно правильной и на этом основании отрицать за другими право любить её по-своему. Собственно говоря, обвинения в антипатриотизме обычно являются в качестве клеветнического преувеличения таких сторон любви к родине, которые неприятны обвинителю. Стоит ли говорить, что истинно лучшие умы России не только сами никогда не обвиняли в антипатриотизме других, но напротив, признавали за всяким право любить родину по своему, независимо от того, как любят её другие и как приказывает любить начальство. Презумпция патриотизма была у них общим принципом отношения к деятелям мысли.

Во-вторых, даже в частном вопросе отношения к научной проблеме происхождения государства на Руси в 1872 году, к которому автор приурочивает открытую им борьбу, спектр мнений был намного более сложным, чем это представляется автору.

1. Была группа сторонников чисто учёной разработки вопроса, представленная норманистом М.П.Погодиным и др., антинорманистами Н.И.Костомаровым, С.А.Гедеоновым и др. Я их объединяю в одну компанию на том основании, что в дискуссиях между собой они все исходили из признания одного принципа – вопрос о происхождении Руси от варягов настолько важен, что ему стоит посвящать целые тома.

2. Были сторонники иронического взгляда на этот вопрос; эта точка зрения представлена Н.А.Добролюбовым и Г.З.Елисеевым в "Свистке":

"Наши учёные зорко следили за 'Свистком'. Открылось это благодаря исследованиям г.Костомарова о начале Руси. Само собою разумеется, что сам г.Костомаров не предполагал таких результатов от своих исследований о варягах. Но такова уж участь великих открытий, что они делаются случайно. Очень вероятно, что и г.Чичерин, работая над своей диссертацией о русских областных учреждениях 17 в., не предполагал, что диссертация эта поведёт к открытию слабости профессора Крылова в латинских склонениях; а вышло так […]

Утверждали, что Погодин вызвал Костомарова на дуэль и что они просили на это разрешения, но не получили. Некоторые находили это похвальным, другие же не одобряли запрещения дуэли, говоря, что хоть вообще дуэль безнравственна, но в этом случае без неё нельзя было, ибо варяжский вопрос сам по себе есть для нас вопрос жизни и смерти […] Утверждали, что дело на диспуте в университете будет решаться всеми присутствующими, на голоса, и таким образом несомненно уже будет, кого Русь лучше хочет – норманнов или литовцев. Кроме того, рассказывали, что среди университетской залы будет устроен костёр, на котором сожгут сочинения побеждённой стороны" [2].

Причины такого отношения Добролюбова к варяжскому вопросу легко понять, если вспомнить общие черты его мировоззрения. Он воспользовался вниманием к диспуту 1860 г., чтобы напомнить о нескольких излюбленных своих (и моих) идеях. Во-первых, наука не должна заниматься пустяками, должна помнить об истинной величине разбираемых ею вопросов, не должна впадать в легкомыслие. Основополагающая статья Н.А.Добролюбова, в которой впервые было описано легкомыслие ("Письмо из провинции"), появилась именно в "Свистке" (указанное издание, с. 18 – 26). Во-вторых, в решении научных вопросов не следует апеллировать ни к авторитетам (указанное издание, с. 94 – 95), ни к мнению невежественного "большинства". В-третьих, учёный имеет право отстаивать своё мнение, и это право нельзя нарушать оргвыводами. Ироническое отношение к претензиям того или иного учёного, той или иной школы на монопольное обладание истиной – безусловно, лучшее средство остудить рвение неумеренных пропагандистов, восклицающих: "Доколе же будут предоставляться страницы журналов для популяризации этих ничего не имеющих общего с истиной воззрений ?"

На эти причины иронического отношения к варяжскому вопросу прямо указывает Г.З.Елисеев:

"В наше время идти вперёд – значит неутомимо обсвистывать всех передовых, чтобы они не завели любезного отечества в непроходимые дебри, из которых впоследствии не в пример труднее будет выдираться, чем из дебрей норманских, устроенных М.П.Погодиным и другими почтенными исследователями русской истории в давнопрошедшее время" [3].

3. Были люди, считавшие, что основное в варяжском вопросе – не выяснение конкретных фактов, а варяжская легенда.

"Сказание о призвании варягов есть не факт, а миф, который гораздо важнее всяких фактов" – так формулировал эту точку зрения И.В.Павлов в письме М.Е.Салтыкову 13.08.1858 г. [4]

Политическая легенда – это форма общественной мысли, которая для аргументации своих положений ссылается на исторические факты, может быть недостоверные, но представляющиеся достоверными авторам и/или потребителям легенд. Например, происхождение московских великокняжеских регалий от византийских императоров, как оно изложено в "Сказании о князьях владимирских" – легенда, но на эту легенду ссылались теоретики государственной власти России в 16 в.; легенда о происхождении рода литовских князей от римского императора Августа – тоже сказка, но ею "Хроника Быховца" обосновывает власть этих князей; и мнение, будто революцию 25 октября 1917 г. совершил пролетариат – опять-таки сказка, но на неё ссылаются, когда хотят учинить очередную пакость.

Политическая легенда развивается по своим собственным законам, раскрытие которых – задача истории общественной мысли, и не подчиняется законам развития исторического знания, хотя между этими сферами общественной мысли есть взаимодействие. Мнение о тождественности политической легенды и исторического знания основано на внешнем их сходстве, на общности материала, с которым они имеют дело. Иногда историческая концепция определяет очередной шаг развития легенды – например, мнение норманистов 1 половины 19 века легло в основу празднования юбилея 1000-летия России в 1862 г. и таким образом приобрело статус официальной версии о корени происхождения глуповцев; иногда легенда навязывает если не точку зрения, то форму её изложения – например, сейчас необходимость быть антинорманистом (во избежание обвинения в антипатриотизме, антиисторизме, антибольшевизме и ещё бог знает в чём) диктует историкам бранные выражения по адресу норманистов и легенда о непроисхождении Руси от варягов водит пером историка.

Самый известный представитель третьей точки зрения – А.К.Толстой в "Истории государства Российского от Гостомысла до Тимашёва"; вещь эта хрестоматийная и цитировать её нет надобности. А вот как подаёт варяжскую легенду М.Е.Салтыков :

"Пришли, значит, три брата, а как земля наша велика и обильна, то и выходит, что им втроём управиться в этом изобилии неспособно. И пошли у них братцы поменьше, примерно, хоть ты и я : чем больше порядку, тем больше братцев, и до того, сударь, дошло, что кроме порядка, ничего у хозяев-то и не осталось. Где было жито – там порядок; где худоба всякая была – там порядок; где рощицы росли – и там завёлся порядок. И стало хозяевам куда как радостно : земля, говорят, наша хоть и не изобильна, да порядок в ней есть… Резон !" [5]

Из факта наличия второй и третьей групп мнений по вопросу о варягах следует, что вопрос этот действительно занимал важное место в общественной жизни России в ту перестройку, но вовсе не по той причине, которую выставляет В.А.Чивилихин. Увы ! с тех пор широкий и всесторонний взгляд на историю и общественную жизнь, которым прославилась русская интеллигенция 19 в., утрачен безвозвратно. Свидетельством упадка нашей общественной мысли после 1917 г. служит и литература варяжского вопроса : И.П.Шаскольский написал целый трактат [6] для опровержения норманистов, книги которых нам недоступны – это называется "отпор буржуазной идеологии"; М.Ю.Брайчевский на тему

Геляндри и Варуфорос -

Вот два моих столба !

На них мою теорию поставила

Поставила судьба [7]

– сочинил пространную статью [8]; В.А.Чивилихин хотя и не объяснил эти названия из осетинского языка, но зато получил изрядный гонорар за трактат, наполненный выражениями вроде

"измышления … норманист-чудовище … наёмные историки и политиканы [с. 435] продолжают выводить ту же мелодию на своей губной гармошке … бумагомарака, не имеющий никакого отношения к исторической науке [с. 436] талдычит … в духе давно протухшего норманизма [с. 473] … промямлил в печати на своём немецко-русском научном жаргоне [с. 581]".

Так аттестует В.А.Чивилихин своих собратьев по перу, которые провинились только в том, что не разделяют во всех тонкостях воззрений нашего автора…

Печальной закономерностью нашей историографии (и тут В.А.Чивилихин, увы, не составляет исключения) является легкомыслие вообще и в варяжском вопросе в частности. Неумение взглянуть на предмет своих учёных разысканий с точки зрения человека, для которого предназначен этот духовный корм, приводит к смешному и нелепому сочетанию двух несовместимых положений : с одной стороны, все аргументы норманистов объявляются самоочевидно нелепыми и не заслуживающими серьёзного внимания; с другой стороны – наша публика нуждается-де в защите от этих тлетворных и вредных аргументов, не будучи-де в состоянии сама заметить их нелепости. Получаются две меры для измерения одних и тех же высказываний – для специалистов используется такая мера, в которой аргументы нелепы, а для публики – такая мера, в которой они же значительны и убедительны. Из всего этого вытекает презрение к мыслительной способности публики, которую нужно ограждать от самоочевидных нелепостей полицейскими мерами и бранными словами. Прежде к публике было больше доверия :

И меня вопросил он тогда,

Зачем Эверса я преложил :

"Не годится ведь он никуда,

Ибо с юга он Русь выводил".

Я в ответ ему скромно сказал :

"Для того перевёл я его,

Чтоб негодность его увидал

Русский люд из него самого". [9]

А ныне мы видим поток диссертаций, статей и ругательств и можем предложить только одно объяснение : что сами авторы этих трудов находятся ещё на такой степени развития, на которой варяжский вопрос представляется сложным, а измышления бумагомарак в духе протухшего норманизма – заслуживающими пространного и всестороннего опровержения.

Пользуясь тем, что современной читающей публике не предоставлено увидеть негодность норманизма из него самого, В.А.Чивилихин продолжает своё победное наступление таким образом :

"Все главные события средневековой Руси и до сего дня ставятся в чрезмерную зависимость от деятельности пришельцев, чтобы доказать неспособность наших предков к самостоятельному историческому развитию, к созданию государственности. [с. 434]

Политические спекулянты разных мастей толковали и толкуют призвание Рюрика как цивилизаторскую и даже расовую миссию германца в 'неполноценных' прарусских и других восточноевропейских племенах, якобы неспособных создать своей государственности. [с. 474]

Не было, кажется, в исторической науке течения более вредного, чем норманизм, – своего рода многовекового наукообразного террора, унижавшего русский народ, искажавшего его историю ! И пришла пора окончательно похоронить норманизм, так как за бесконечными спорами на эту тему исчезало куда более важное – историческая суть, подлинные задачи науки, [которые В.А.Чивилихин видит в том, чтобы] восстановить подлинную историческую картину средневековой, древней и древнейшей жизни наших предков, с достоинством ввести её в русло мировой истории, в просветление !" [с. 479 – 480; здесь и далее подчёркивания в цитатах из "Памяти" принадлежат В.А.Чивилихину. – Н.Ж.]

Оставим в покое открывающееся автору "просветление", в которое несётся "эх-птица-тройка", сконструированная "народом-богоносцем", и обратим внимание на цели норманистской историографии в изображении В.А.Чивилихина. Этих целей несколько, и все они какие-то гнусные : принизить русский народ, исказить его историю, выгнать его из общечеловеческой истории, оклеветать, оболгать и вообще обмануть. Отказывает им В.А.Чивилихин только в одной цели – открыть историческую истину; игнорируя презумпцию невиновности, согласно которой всякому писателю следует приписывать цель открытия истины, пока не доказано нечто иное, и предвзято упрекая всех норманистов скопом в стремлении подогнать исторические факты к наперёд заданной цели, автор не замечает, что ставит самого себя в неловкое положение, так как, опровергая с жаром и увлечением своих оппонентов, он становится на одну доску с ними, наводит нас на мысль, что у него тоже есть наперёд заданная цель – возвеличить русский народ, умыть его, причесать и с достоинством куда-то ввести…

Итак, цель историка, по В.А.Чивилихину, – не открыть истину, а принизить или возвеличить русский народ. Предсказательная сила этой теоремы прекрасно проявляется в его полемике с Л.Н.Гумилёвым :

"– Может быть, я чего-то недопонимаю, говорит Любознательный Читатель, – но мне кажется, что умозрительными построениями Л.Н.Гумилёва очень легко объяснить причины любой войны или агрессии.

– Вы отлично всё поняли… И не столько объяснить, сколько, как это ни покажется чудовищным, оправдать ! [с. 627]

А Л.Н.Гумилёв настойчиво продолжает поиск оправдательных причин военной степной агрессии 13 века…" [с. 633]

В простоте душевной автор признаётся, что в его представлении причины могут быть обвинительными и оправдательными. Например, с самолёта "Юнкерс-88" упала бомба и произвела взрыв на Невском проспекте. Какая тому причина ?

– Ну, – скажет какой-нибудь растяпа-объективист, – известно, что ежели тело с некоторой высоты сбросить, то оно по закону всемирного тяготения…

– Нет ! – кричит ему бдительный патриот, – этак легко можно объяснить причину любой агрессии ! и не только объяснить, но и оправдать ! Закон всемирного тяготения – это оправдательная причина, а вы мне обвинительную найдите !

– Да чего тут искать, – скажет другой патриот, – известно, что германский империализм… А закон всемирного тяготения – не более как умозрительное построение, которое пора окончательно похоронить !

– Знаем мы этих объективистов ! – закричит третий, – разговорами об объективных причинах они хотят прикрыть агрессивные устремления и отвлечь трудящихся от насущных задач антиимпериалистической борьбы ! Держи вора ! держи объективиста-антипатриота ! держи !

Однако не смотря на все эти возгласы, надо всё-таки признаться, что без участия всемирного тяготения дело не обошлось. Рассудите сами – не было бы тяготения, ан бомба, гляди, не упала бы на землю, а если и упала бы, то не Невский проспект, а куда-нибудь на пустырь… Невдомёк нашим горе-мыслителям, что коль скоро установлена причинная связь между двумя явлениями, то уж не может быть речи об оправданиях и обвинениях; этическая и юридическая квалификация событий основывается на идеях свободы выбора и вменяемости поступков и недействительны в применении к объективным закономерностям. Нельзя привлечь к судебной ответственности всемирное тяготение по делу о падении бомбы на Невский проспект и нельзя давать юридическую оценку действиям масс людей, не зная пределов свободы их выбора… Но это рассуждение уже из области историософии, а мы, заканчивая разговор об историографических взглядах В.А.Чивилихина, резюмируем, что в основе их лежит примитивно трактованный принцип партийности : истинно то, что выгодно той группе людей, с которой связан автор, и вся его роль сводится к искажению истины в угоду этим групповым интересам.

5. В.А.Чивилихин – источниковед.

Любознательный Читатель спрашивает автора, откуда он узнаёт исторические факты :

"Понимаю, что наше свободное путешествие в прошлое позволяет предполагать кое-какие второстепенные подробности, но нам всё же следует придерживаться более или менее достоверных фактов в главном. Откуда известно о бескормице в войсках Субудая, дислокации его отрядов, месте ставки Батыя или, скажем, о каком-то богатом городе, по соседству с Козельском ? В летописях-то об этом ничего нет !

– В летописях нет много [? многого ?] из того, что тогда происходило. И мы с вами пытаемся восстановить события, используя отрывочные летописные строки разноязычных авторов, народные предания, топонимику, фольклорные и литературные произведения, археологию, исторические аналогии, работы знатоков средневековых войн… И всё же открытая нами страница родной истории так темна, что никак не обойтись без предположений, допущений, логических выводов… Однако очень многое становится практически неоспоримым". [с. 549]

Здесь перечислены основные категории источников. Посмотрим, как автор ими пользуется. Вот отрывочная фраза из русской летописи :

"Древний вал Козельска, насыпанный довольно близко к южному обрыву, располагался необычно – не перед стеной, а за ней, перед детинцем. В Ипатьевской летописи сказано предельно ясно, что 'разбившим града стену и вознидоша на вал татаре'." [с. 513, 603]

В этом коротком комментарии, повторённом для ясности дважды, допущено сразу несколько ошибок. Во-первых, ысякий, кто хоть раз видел реконструкцию обычного древнерусского вала и стены, знает, что стена располагается не перед валом и не за ним, а сверху, по гребню вала. Во-вторых, летопись не подтверждает предложенной автором уникальной конструкции Козельска, а говорит об обычной : после того, как татары разбили стену, стоявшую по гребню вала, они взошли на вал, то есть овладели проломом – обычная последовательность штурма.

А вот отрывочное замечание об иностранной летописи :

"Не всё же писцы Рашид ад-Дина, в самом деле, выдумывали […] Он слабо и лишь по позднейшим разноречивым рассказам представлял обстоятельства набега орды 1237 – 1238 гг., вообще не знал подробностей западных походов орды…" [с. 598, 600]

Как всё-таки хорошо быть патриотом ! Воображаю я, какая вонь поднялась бы, если бы какой-нибудь иностранный автор вздумал написать "не всё же Нестор, в самом деле, выдумал" – сколько было бы разговоров о принижении, унижении и искажении русской истории. А Рашид ад-Дина можно походя лягнуть – не станет ведь покойник возражать.

Способов использования литературных произведений я насчитал три. Во-первых, это цитирование исторических сочинений; во-вторых, неоднократные заявления, что автор не прочёл всего, что относится к его теме (указал, но не использовал); в-третьих, есть сочинения, которые автор использовал, но не указал. Примеры этого последнего способа будут явлены ниже.

Принятую автором логику исторического исследования характеризует следующий пример. В.А.Чивилихин авторитетно заявляет :

"– Наши предки предпочитали гибнуть, но не штурмовать стен своих городов.

– Минуточку ! Откуда это известно ? – спрашивает Любознательный Читатель.

– Ниоткуда не узнаешь обратного. В летописях – ни слова, у восточных авторов, наполнивших подробностями тома – тоже, хотя там есть вполне достоверные рассказы не только о том, как покорённые народы штурмовали свои столицы, но и легко подчинялись другим военным целям врага, составляя целые армии для борьбы с собственным народом […] Только нет ни одного даже отдалённого примера из истории нашествия орды на Русь !" [с. 282 – 283]

Отсюда следует, что если нам о некотором событии совсем ничего не известно, то мы тем не менее должны о нём фантазировать, руководствуясь тем только ограничением, чтобы фантазия наша клонилась к возвеличению России и посрамлению её врагов. Сам автор даёт нам блестящие примеры в этом роде :

"– Как можно подтвердить предположение о ледяном панцире Козельска ? – спрашивает любознательный читатель.

– Археологически, конечно, нельзя, но мы спокойно можем предположить изобретение такого фортификационного средства. Думать иначе было бы недопустимым неверием в сметку пращуров, умевших блестяще использовать особенности родной природы и климата". [с. 413]

Теперь мы знаем, что в исторических реконструкциях мы должны руководствоваться нашим пониманием меры гениальности наших предков, причём с таким расчётом, чтобы эти предки выходили доблестными и сообразительными. Спасибо за такое открытие !

"Какой-нибудь южный город можно было покорить без боя, лишив его жителей воды, но у козельцев, отделённых от рек стенами, наверняка были вырыты колодцы. В крайнем случае, за время осады они могли их вырыть". [с. 419]

О мере предусмотрительности наших предков мы можем судить по тому, что в момент осады Брестской крепости в июне 1941 г. у гарнизона не оказалось ни запасов воды, ни колодцев. Гарнизон, как известно, изнемогал от жажды и случай был действительно крайний, но попытки рытья колодцев ни к чему не привели, не смотря на то, что уровень вод Буга всего на несколько метров ниже уровня двора крепости. Вот какие печальные последствия произошли от такого невинного упущения, что не прочитали своевременно В.А.Чивилихина, которому ничего не стоит вырыть глубоченный, чуть лине 40-метровый колодец в цитадели Козельска, – у него ведь в руках главное созидательное орудие советского человека – перо и бумага…

Периодизация истории также, по мысли автора, имеет политический и клеветнический харктер :

"Время на земле для всех её обитателей текло одинаково [10], и мы, будто вступившие из древности сразу в новое время, по чьей-то недоброй воле вдруг попадаем в число народов отсталых и второстепенных, хотя, бесспорно, имели, как и все другие, своё средневековье и свою подлинную древность". [с. 489]

Плохо быть патриотом ! Куда ни оборотись в нашей исторической науке, везде непорядок, везде стремление принизить и оклеветать русский народ. Патриотам по их малочисленности и невежеству за всем усмотреть трудно, и антипатриоты, пользуясь этим, вредят как могут. Патриотично было бы, по мнению автора, говорить, что

"средневековье наше завершилось, очевидно, приращением к могуществу Русского государства Сибири, древность же не началась, а наоборот, закончилась основанием Киева в 5 веке". [с. 490]

6. Славянофильство В.А.Чивилихина.

Высокое мнение В.А.Чивилихина о русском народе, его прошлой и будущей роли в судьбах мира основано на четырёх китах. Они суть : русский лапоть, русская лоснящаяся копоть, русское чудо-богатырство и русский гуманизм. Особых комментариев эти киты не требуют, и я предоставляю читателю увидеть их негодность из них самих, отмечая только фактические ошибки автора; конечно, для всякого, кто не со вчерашнего дня читает русскую литературу, и эти указания излишни, но для кого-нибудь они, может, будут небесполезны.

Кит 1. Русский лапоть :

"Лапти в крестьянской Руси носили как лёгкую, дешёвую и гигиеническую овувь, очень удобную при косьбе, жатве, молотьбе и других сельских занятиях, но и крестьяне носили чаще кожаные сапоги и поршни, а лапти никогда не были обувью, надеваемой перед боем. За 50 лет раскопок в новгородских городах и сёлах, где сырая земля отлично сохранила бы лыко, не найдено ни одного лаптя, зато учёные обнаружили более 20 000 кожаных сапог и туфель". [с. 721]

Удобства лаптя описаны так сочно, что приходится только пожалеть, что наша промышленность и кооперация до сих пор не наладили массового выпуска лаптей для нашего населения. И крестьяне, носившие чаще кожаные сапоги и поршни, не понимали своей выгоды – видно, на читали В.А.Чивилихина. Что же касается новгородских раскопок, то кожаная обувь, действительно преобладала в городе, противопоставленном по этому признаку селу; раскопки же новгородских сёл – это вопрос особый.

Кит 2. Русская лоснящаяся копоть :

"Топка по-чёрному была древним, простым, единственно доступным и эффективным средством против эпидемий. Наши предки, естественно, ничего не знали о вирусах гриппа, дизентерийной или чумной палочки и микробах, но инстинктивно, опытом нашли метод дезинфекции, что вместе с вымораживанием изб в трескучие морозы создавало более гигиеничную атмосферу в жилищах". [с. 388]

Это автор не сам придумал. Это, как он уверяет, говорил ему историк О.М.Рапов, который предстаёт весьма странным человеком, если он вправду так говорил. Но мы на примере Ильинской церкви в Чернигове уже знаем свойство автора перевирать то, что ему говорили, и можем предполагать, что и здесь вышло нечто подобное. Небось, историк говорил это в шутку, а В.А.Чивилихин возьми да и запиши, в меру своего разумения, конечно. Вот уж подлинно язык мой – враг мой; так и пойдёт теперь О.М.Рапов фигурировать как защитник курной избы. Что делать ? Не опровержение же писать ?! Впрочем, О.М.Рапову и другим это наука – никогда не разговаривайте с неизвестными, а тем более с известными такими сочинениями… В.А.Чивилихина же подвели, как обычно, его невежество и восторженность. Если б он вспомнил, что до него писал Н.С.Лесков :

"Была получена брошюра о том, как у нас в России всё хорошо и просто и всё сообразно нашему вкусу и привычкам нашего доброго народа. И народ это понимает и ценит и ничего лучше себе не желает; но есть пустые люди, которые этого не видят и не понимают и выдумывают не знать для чего самые глупые и смешные выдумки. В пример была взята курная изба и показаны её разнообразные удобства : кажется, как будто она и не очень хороша, а на самом деле, если вникнуть, то она и прекрасна, и жить в ней гораздо лучше, чем в белой, а особенно её совсем нельзя сравнить с избой каменной. Это вот уж гадость во всех отношениях ! В курёнке топлива идёт мало, а тепло как у Христа за пазухой. А в воздухе чувствуется лёгкость; на широкой печи в ней способно и спать, и отогреться, и онучи и лапти высушить и веретьё оттаять, и нечисть из курной избы бежит, да и что телёнок с овцой насмердят, – во время топки всё опять дверью вон вытянет. Где же и как можно всё это сделать в чистой горнице ? А главное, что в курной избе хорошо – это сажа ! Ни в каком другом краю теперь уже нет 'чёрной лоснящейся сажи' на стенах крестьянского жилища, – везде 'это потеряно', а у нас ещё есть ! А от сажи не только никакая мелкая гадь в стене не водится, но эта сажа имеет очень важные лечебные свойства, и 'наши добрые мужички с великою пользою могут пить её, смешивая с нашим простым добрым русским вином'.

Ею можно излечивать почти все человеческие болезни, а особенно 'болезни женского пола'. Нужна была только при этом сноровка, как согребать сажу, то есть скрести её сверху вниз или снизу вверх. От этого изменялись её медицинские свойства : собранная в одном направлении, она поднимала опавшее, а взятая иначе, она опускала то, что надо понизить.

А получать её можно было только в русских курных избах, и нигде иначе, так как нужна была сажа лоснящаяся, которая есть только в русских избах, на стенах, натёртых потными мужицкими загорбками. Пушистая же или лохматая сажа целебных свойств не имела. На Западе такого добра уже нет, и Запад придёт к нам в Загон за нашей сажей, и от нас будет зависеть, дать им нашей копоти или не давать. А цену, понятно, можно спросить какую захотим. Конкурентов нам не будет.

Словом, в курной избе, по словам брошюры, было целое угодье.

'Русская партия' торжествовала победу : ничего нового не надо; надо жить по старинке – в курёнке. Осатанелые и утратившие стыд люди стали расписывать, как лечиться сажею. 'Лоснящуюся сажу' рекомендовалось разводить в вине и воде и принимать её внутрь людям всех возрастов, а особенно детям и женщинам. И кто может отважиться сказать, скольким людям это стоило жизни ! Но тем не менее брошюра о саже имела распространение" [11].

Если б В.А.Чивилихин знал или хотя бы догадывался, что и до него были на Руси писатели, открывавшие в лоснящейся саже то уникальные полупроводниковые свойства (гребёшь сверху вниз – получается электронный полупроводник; гребёшь снизу вверх – дырочный, и лучше всяких иностранных германиев и кремниев), то неслыханные химические свойства (гребёшь сверху вниз – получается универсальный катализатор всех реакций, мечта всех химиков, современный философский камень; гребёшь снизу вверх – выходит универсальный ингибитор; и опять-таки лучше всех дорогостоящих и зарубежных пятиокисей ванадия), то вообще свойства биополевого датчика (гребёшь сверху вниз – начинает светиться в присутствии иностранного шпиона; гребёшь снизу вверх – в присутствии шпиона отечественного), – если б он знал или догадывался, неужели бы он не устыдился ? Если б он стал расхваливать полупроводниковые свойства сажи, то всякий припомнил бы наших электронно-вычислительных гигантов, тупоумных и медлительных как древние динозавры, – и подумал бы : вот они, транзисторы из лоснящейся сажи, довели… Но у таких писателей как В.А.Чивилихин как-то выходит, что в науках о человеке (будь то медицина или история) законы логики, здравого смысла и всемирного тяготения заменяются законами невежества, восторженности и обязательности восхваления России.

Кит 3. Русское чудо-богатырство :

"Герои нашего былинного эпоса, кроме физической силы, обладают прекрасными нравственными качествами, наиболее полно отразившимися в образе Ильи Муромца, – он прост, сдержан, спокоен, смел, уверен в себе, независим в суждениях, бескорыстен, добродушен, скромен, умеет пахать, воевать и от души веселиться. И ещё одно, очень важное. Среди сотен былинных сюжетов нет ни одного, в котором изображались бы феодальные распри, междуусобицы князей и, сообразно народным идеалам, русские богатыри не путешествуют с обнаженным мечом за три-девять земель. Они уничтожают лесных разбойников, держат заставы и, оберегая русскую землю от внешнего врага, ведут только оборонительные сражения, что было главной заботой и великой исторической миссией русского народа в эпоху средневековья". [с. 679]

С неизображением княжеских усобиц у автора вышла ошибка, обусловленная чересчур размашистым отношением к фактам. Тот самый Б.А.Рыбаков, на которого наш автор так любит ссылаться, связывает былину о Вольге и Микуле именно с усобицей сыновей князя Святослава Игоревича в конце 10 в. (Вольга – это-де древлянский князь Олег Святославич). С лесными разбойниками вышло другое недоразумение, связанное с умением автора установить двойную систему мер для измерения одного и того же явления. Когда вятичи нужны автору для организации ожесточённого сопротивления монгольскому нашествию, он поёт дифирамбы их доблести, стойкости, воинскому искусству и патриотизму, а когда те же самые вятичи выступают против включения их земли в состав Киевского государства, они безоговорочно превращаются в лесных разбойников, подлежащих в этом качестве искоренению, воинские их доблести превращаются в доблести разбойничьи, патриотизм – в сепаратизм, и так далее.

Кит 4. Русский гуманизм. Здесь автор говорит не сам, а сочувственно цитирует Н.Н.Миклухо-Маклая :

"Когда заходит разговор о русской науке и культуре, людей, мало знающих Россию и привыкших смотреть на неё как на одно из самых деспотических государств, бесправный народ которого, казалось бы, не может дать ничего хорошего, поражает в русской мысли её неизменный гуманизм. А она, страдалица, пройдя через все испытания, пробившись сквозь тернии, не может нести в себе зло. Страдание озлобляет натуры холодные, с корыстной душой и умом либо слабым, либо чересчур однобоким; русский же человек по своему характеру горяч и отзывчив, а если бывает злобен и совершает поступки буйно жестокие, то лишь в отупении или безысходном отчаянии. Когда же ум его просветлён и он видит истоки зла, в страданиях своих он никогда не озлобляется и мысли его направлены не к мести, воспетой и возвышенной до святости в европейской литературе, а только к искоренению зла всеми путями и средствами, может быть, и с помощью того же зла. При этом он готов легко принести себя в жертву ради блага других, часто для него безымянных и совершенно чуждых".

– Это очень проникновенно сказано, точно и без малейшего признака "квасного патриотизма" или русопятства, – отозвался Любознательный Читатель. [с. 99]

А "русский дух", о котором говорил когда-то Миклухо-Маклай, а сейчас говорим мы с вами, – это, мне кажется, гуманистическая нравственная сущность нашего народа. [с. 100]

Здесь размашистость и стремление к афористической сжатости подвело уже не автора, а Миклухо-Маклая. Думаю, что как европейская, так и русская литературы достаточно разнообразны, чтобы вмещать и то и другое.

И в вопросе об искорении зла посредством зла безоговорочная солидарность современного писателя В.А.Чивилихина с преждебывшим писателем Н.Н.Миклухо-Маклаем есть не что иное, как плюха той самой части русской мысли, которая действительно не несёт в себе зла.

7. В.А.Чивилихин о добрых качествах русского народа и дурных качествах монголов.

Взгромоздив друг на друга перечисленных четырёх китов, а поверх них – русский народ, автор, естественно, не допускает мысли, что на такой высоте может сохраниться что-нибудь не то что непохвальное, а хотя бы заслуживающее самого мягкого порицания. Тому следуют примеры :

"Степняки часто рады, если сменного коня теряют – свежатина, а русские поганого не едят. [с. 247]

Предводители орды продемонстрировали преднамеренный акт кровавой жестокости. [с. 257]

Монгол отвратительно визжал и смеялся. [с. 268]

Батый под охраной гвардии ехал с гаремом за стремительным авангардом Субудая. [с. 279]

По дикой вере урусов в какого-то великого южного бога, они не принимают мяса в это время, а конину не едят никогда. [с. 280]

Субудай сказал :

– Дай ему мяса.

Кипчак подполз к белой урусской ткани, уставленной глиняными чашками с едой, взял кусок баранины, но урус отрицательно покачал головой.

– Он не ест мяса, – робко сказал кипчак. – У них великое неедение, пост.

– Пусть подойдёт и сам возьмёт что хочет.

Урус сделал шаг вперёд, опустился на колени, взял со скатерти немного хлеба, творог с мёдом и горсть сушёных яблок, сел в тёмном углу. Кипчак заметил, что руки у него совсем не дрожали. Толмач с удивлением наблюдал, как неторопливо жуёт и обирает с бороды крошки урус. [с. 306 – 307]

Бурундай торопливо рвал зубами мясо. [с. 313]

Старый воитель вынужден был тащиться в середине каравана, обременённого добычей, юртами, капризным гаремом, слугами, охраной и раздражёнными, с первых же слов срывающимися на ругань и визг братьями-чингизидами. [с. 365]

Хан мог дремать под ржанье коней и крики чёрных птиц, но человеческого голоса на рассвете он не переносил.

– Худо, – задумчиво произнёс Субудай, с отвращением глядя на грязные руки Бурундая, потянувшиеся к мясу. [с. 405]

Старый монгол с воспалёнными, часто мигающими веками, из-под которых всё время текли мутные слёзы. [с. 416]

Бату, пнув полководца босой ногой в лицо, приказал подать коня. [с. 537]

Субудай встал на спину охранника, сам перекинул ногу через седло. [с. 539]

В каждом новом селении Бури ищет прежде всего какой-нибудь хмельной напиток, а потом всю ночь меняет пленниц. [с. 546]

Незлопамятные наши предки. [с. 567]

Почти во всех русских городах орда полностью уничтожала жилища и население, включая, как сообщается в летописях, младенцев, 'осущих млеко'." [с. 639]

Попробовал бы какой-нибудь князёк Илье Муромцу ногой в лицо заехать, пусть даже босой – скандал бы вышел, а Бурундай – ничего, терпит ! И на спину оруженосца Илья Муромец, уповательно, не становился – сам на коня влезал, ну, а как он поступал с младенцами, когда лесных разбойников искоренял – о том мы неизвестны…

Но ярче всего различие обычаев, клонящееся к выгоде для русских и невыгоде монголов, видно из отношения к женщинам :

"И ещё одно интересное место вспомним, – говорит автор, – первую победу князя Игоря над половцами, когда его воины стрельнули по кустам с красными девками половецкими.

– А разве там такой смысл ? – спрашивает Любознательный Читатель.

– Писал далеко не старый человек, отметив эту обычную по тем временам и нравам подробность набега. [с. 207]

Во время сражения воин орды под страхом немедленной смертной казни не мог хватать добычу, мародёрствовать и насильничать, но после победоносного боя захваченный город на три дня поступал в полное распоряжение этих самых рядовых воинов. Уничтожив всех способных к сопротивлению, озверевшая орда не только грабила 'узорочие нарочитое', она живьём сжигала десятки девушек вместе с каким-нибудь убитым нойоном [12] [?], бросала детей в пламя горящих изб. Прошу прощения и за такую правду – после тысячевёрстного мужского поста орда набрасывалась на женщин, девушек и девочек, которых, конечно, не хватало на всех, и мало кто без содрогания может представить себе, что происходило из-за этой нехватки на пылающих улицах городов и сёл рязанских. Средневековая наша словесность с деликатностью, присущей всей русской литературе, молчит об этом, а история при описании бесчинств орды ограничилась одной краткой и строгой формулой : 'И много ругание творяше'…" [с. 243 – 244]

Вот тебе и обычная по тем временам и нравам подробность набега ! – воскликнул я, одинаково потрясённый как живописательным талантом автора, так и его неспособностью принять одну меру для оценки однородных явлений. Автор верен своему алгоритму – исказить историю так, чтобы ввести русский народ в просветление, а прочие оставить в прежнем состоянии. И раз уж зашла у нас речь о женщинах и татарах, то нельзя не отметить и такой фрагмент :

"В работорговле Золотой Орды с Египтом, Сирией, Италией и Францией основным товаром были женщины. Итальянцы, например, закупали их в 13 веке на черноморских рынках в два раза больше, чем мужчин, а позже на одного раба брали четыре рабыни, причём неизменно по более высокой цене. В одном западноевропейском документе той поры названа самая большая цена, которая бала заплачена за 17-летнюю русскую девушку – 2 093 лиры, а самый ходовой разноплемённый живой товар сбывался по цене 136 – 139 лир 'за штуку'. Тамошние законодатели, кстати, в том же 13 веке разработали для рабов юридические нормы. В Руссильоне дети 'белых татарок' Марф, Марий, Катерин и других, чьи имена не сохранились в документах, считались рабами, если даже они рождались от брака со свободным человеком, в Венгрии провинившийся раб мог подвергнуться любой пытке и казни…" [с. 647 – 648]

Скажите, какой знаток западноевропейских документов перед нами ! Кабы не слово "Руссильон", я бы и не догадался, что автор цитирует статью И.В.Лучицкого "Русские рабы и рабство в Руссильоне в 14 – 15 вв." [13] Ну, меня-то на мякине не проведёшь и такой дешёвой эрудицией не купишь, но что будет делать действительно любознательный читатель, живущий где-нибудь в Усть-Катаве или Хабаровске, в местах, где не только об Иване Васильевиче Лучицком, но и о самом Киевском университете не слыхали ? Для него ведь анонимный пересказ этой статьи – почти единственная возможность с ней хоть как-то познакомиться, потому что при нищете наших культурных средств не то что достать её, но даже узнать о её существовании у читателя почти нет возможности. Представьте же себе, как велика ответственность историка-популяризатора, открывающего публике хоть малое окошко в нашу историю и историографию – ведь сверить по первоисточникам его тенденциозный пересказ смогут лишь немногие. И как ловко воспользовался этой возможностью В.А.Чивилихин, употребив для разжигания ненависти к татарам такое мощное и чисто действующее средство, как изображение несчастий славянок-невольниц…

8. В.А.Чивилихин об этногенезе.

Рассуждения автора об этом предмете заключены в рамку из двух высокопатетических периодов, один из которых находится при въезде в "Память", на стр. 186, а другой – при выезде, на стр. 740 :

"Нет на земле великих или малых народов, есть многочисленные и малочисленные; они стали такими или этакими в силу различных, не зависящих от них обстоятельств, управление которыми приходит лишь с социальной новизной. Веря в гуманистическое развитие мира, я думаю, что общечеловеческая ценность малочисленных народов будет всё время возрастать, потому что каждый из них несёт в будущее земли людей драгоценные шифры тысячелетий – язык, обычаи, навыки своих предков, неповторимый психический склад, наследственные гены; мир становится неполным, обеднённым, его гуманистическая сущность ущерблённой, совесть запятнанной, если исчезнет последний из могикан или пруссов ! [с. 186]

Любой народ, где бы он ни жил и каким бы малочисленным он ни был, представляет собой стремительно возрастающую с годами и веками общечеловеческую ценность – он несёт в будущее земной истории неповторимую свою культуру, язык, предания старины, обычаи, ремёсла. В бурях европейской истории текущего тысячелетия счастливо дожили до наших дней так называемые 'малые' народы – вепсы, баски, гагаузы, саами, табасаранцы и многие другие. Нет на этом старом цивилизованнейшем материке только бодричей, лютичей, руян и пруссов. Мы не знаем, какие оттенки приобрела бы история Европы, если б остались в ней эти народы, а давнее тяжкое преступление против человечества ещё недостаточно квалифицировано по заслугам…" [с. 740]

О таком восточноевропейском народе, как крымские татары, автор предпочитает не упоминать. Что ж, это его право – право эссеиста лопотать о том, о чём он хочет. Хуже другое – то, что эти торжественные клятвы, эти чеканные строки представляют собой враньё. На самом деле автор стремится выгодно оттенить происхождение русского народа и бросить тень на этническую историю всех других народов – как больших, так и малых.

Пример первый. Автор рассуждает о том, кто были арии, а Любознательный Читатель ему:

"Минуточку ! Если арьи, ушедшие в Индию, были степными скотоводами, то оставшиеся арьи-земледельцы – частично, может быть, предки балто-славян, у которых оказалось с арьями столько языковой и культурной общности, это мы, а вовсе не немцы, вроде как бы арийцы !

– Только нельзя на этих или каких-либо других научных разысканиях строить какие бы то ни было расистские концепции. Немецкие фашисты пытались создать свою националистическую расовую теорию, согласно которой только немцы были якобы прямыми потомками ариев, настаивали на своей 'чистоте расы', особой 'избранности' немецкого народа, считали все другие народы умственно и физически неполноценными и этой антинаучной демагогией попробовали оправдать захватнические войны, бредовые планы уничтожения других народов, генетического 'улучшения' человеческой породы. Мы знаем, чем всё это кончилось…" [с. 472]

Вот к чему приводит невежество вкупе с неумеренной болтливостью. Почему евгеника – такая же наука, как и сравнительное языкознание, – поставлена в один ряд с геноцидом ? Почему отыскание арийских корней – научная демогогия, а генетика человека – демагогия антинаучная ? И что такое "это", о котором мы знаем, чем оно кончилось ? Если это – гитлеровский геноцид, то он кончился вступлением союзников в Германию, а если это – евгеника, то она кончилась отставкой и смертью Н.К.Кольцова…

И вообще, когда меня поучают, что нельзя строить расистские концепции, мне почему-то кажется, что хотят сказать "нельзя строить неправильные расистские концепции". Например, если кто-нибудь, набравшись смелости, скажет, что еврей – тоже человек, а не жидовская морда, то такую расистскую концепцию нельзя признать правильной, на каких бы научных разысканиях она ни строилась. Как же её критиковать ? Да только так, чтобы вышли неправильными и произвольными все расовые концепции. Иными словами, чтобы поймать царевну-лягушку, не жалко спустить всё Красноярское водохранилище. В военном деле такая система называется "огонь по площадям" – когда точное расположение цели неизвестно, обстреливают на поражение весь квадрат, в котором она находится. Так и наш автор – не имея возможности вести прицельный огонь по научно необоснованной нацистской расовой концепции путём противопоставления ей своей научно обоснованной схемы, он открывает поражающий огонь по всей площади расовых исследований, не различая при этом расоведения как науки от расизма как политической платформы – где уж ему такие тонкости различать, коль скоро он генетику с геноцидом путает. Повторяю ещё раз – критикуя ошибочные идеи, надо следить за тем, чтобы не скатиться в заданную оппонентом плоскость спора, не становиться с ним на одну доску, а то и впрямь выходит, что Альфред Розенберг был неправ только потому, что немцев считал арийцами, а раскинь он умом получше, он понял бы, где правда… и стал бы министром в СССР ?

Переходя ко второму примеру, иллюстрирующему лживость торжественно объявленного автором интернационализма, я должен сказать, что здесь проявится самый опасный конструктивный принцип той системы, которая пронизывает хаос "Памяти". Этот принцип я для краткости назову денационализацией. Что это такое, видно на примере вопроса об этнической принадлежности варягов :

"До сих пор никто в точности не знает, кто такие были варяги" [с. 439]

– заявляет автор. Он перечисляет гипотезы об их этнической принадлежности и находит их неосновательными. Его собственное мнение суть :

"Название 'норманны' означает 'северные люди', 'викинги' – 'люди заливов'. И 'варяги' – тоже не народ, не племя, не этническая группа; 'варяжество' – род занятий, способ существования, профессия. Это были балтийские пираты, не знавшие других средств прокорма, кроме грабежа и продажи своего воинского умения. Разноплемённые отряды наёмников и разбойников состояли главным образом из норвежцев, а также, наверное, из шведов, финнов и датчан, кельтов и карел, славян и литовцев, пруссов и эстов". [с. 447]

Итак, варяги – не народность и не нация, а диагноз. Перечислив 10 этнонимов, носители которых, по его мнению, были в составе варягов, автор заключает, что никакой этнической определённости этот термин не несёт, а потому никто не должен, не имеет права обижаться за своих предков-варягов, если кто-нибудь этих предков обругает. Так как у них нет этнической определённости, то никакой ныне живущий народ не имеет права указать на них как на своих предков, считать их своими. Это не мои домыслы – далее, в параграфе о Куликовской битве, я приведу слова автора, где он прямо заявляет : так как неугодные мне люди в этническом отношении есть никто, то я смело могу прилагать к ним любой эпитет из "Избраннейшего словаря ямских, сапожных и сантехнических выражений" и никто не имеет права мне возразить. Вот это и есть денационализация : цель её – принизить и оклеветать таких людей, такие народы, такие государства, которые автору не нравятся; средство её – объявить этногенез их сложным, запутанным, перечислить побольше этнических единиц, входящих в них, объявить, что здесь нет преобладающего элемента, нет этнического единства, а есть такой разброс по этническому признаку, что о национальной определённости говорить нельзя. Ключевые слова тут – "разноплемённый", "разноязычный"; как только я их встречаю, так уж и знаю, что автор хочет какую-то пакость учинить.

В самом деле, если мы, используя открытый автором метод, начнём рассматривать этногенез любого современного народа, то что выйдет ? Возьмём хоть поляков. Что такое польский народ ? что это за географические новости ? Нет польского народа – были там великополяне, малополяне, мазовшане, лютичи, бодричи, пруссы, ятвяги, которые верили в разных богов, подчинялись разным начальникам, языка своего у них не было – он известен как литературный с 16 века, религия и культура у них заимствована от католического мира, городов своих у них не было, а какие были, так те населены были немцами, евреями и армянами, а самих так называемых "поляков" там было ничтожное меньшинство; объединялись эти разноплемённые ватаги, условно и собирательно называемые "поляками", в разбойничьи орды только затем, чтобы грабить и захватывать чужие земли; ни экономики, ни политики у них своей не было; хозяйство их было основано на грабеже покорённого ими населения Украины и Белоруссии, а политика состояла в том, чтобы мешать закономерному процессу объединения всех восточных славян вокруг Москвы.

Или немцы ! Есть ли немецкий народ ? – нет, ни в коем случае ! В самом деле, есть саксонцы, баварцы, вюртембержцы и др. и пр., которые ещё в конце 19 века не вполне понимали друг друга, у которых, никогда не было своей единой государственности – первый рейх был лоскутным, второй просуществовал всего 42 года, третий – и вовсе 12 лет, жили они продажей своего воинского искусства и отчасти расхищением природных богатств, доставшихся им после покорения коренного населения; кроме этого, они занимались захватом славянских земель, и так далее. И ведь всё это только я в шутку привожу, а сам автор рассуждает так далеко не шутя…

Но давайте рассмотрим при помощи этого метода русский народ – может, и его тоже нет ? В самом деле – поляне, древляне, волыняне… подозрительно это… Но русский народ спасается от всеразъедающего алгоритма денационализации за крепкой нерушимой стеной принципа двойной меры : той мерой, которой мы до сих пор меряли другие народы, нельзя, оказывается, мерить русский народ. Почему ? – автор не велит.

"Наши отдалённые предки всегда жили на Днепре, они были автохтонами, то есть коренными жителями приволжских и причерноморских степей и прилегающих районов Европы". [с. 466]

Если осторожный учёный Б.А.Рыбаков помещает праславян-сколотов в трапеции Днепр – Тясмин – Синюха – Южный Буг, то храбрый и безответственный публицист В.А.Чивилихин отдаёт им приволжские и причерноморские степи, а в довесок прилегающие районы Европы. Об испомещении скифов, сарматов, хазар автор не задумывается. Пошли вон, говорит, ваши земли мне для наших-предков-славян нужны !

Не случайно автор говорит, что древние племенные названия русских вышли из употребления в 12 веке; не случайно он обмолвился, что мы и сейчас почти без перевода понимаем древние памятники литературы; не случайно он предписывает Илье Муромцу вести только оборонительные сражения, – всё это следствие применения к русскому народу другой меры, не такой, как ко всем прочим. Это ли способ для достойного введения его в мировую историю ?

9. Основные черты воззрений В.А.Чивилихина на историю.

Прежде чем переходить к изложению воззрений автора собственно на монголов и татар, подытожим наши наблюдения над его мировоззрением, с которым он берётся за Батыя и Мамая :

1. Невежество, произвольное и искажённое толкование фактов и источников, произвольность ряда реконструкций.

2. Ненависть к писателям, не разделяющим его точку зрения, недобросовестное изложение их взглядов и стремление завинить их в измене или антипатриотизме.

3. Слепая любовь к русскому народу и стремление возвеличить его любой ценой, в том числе и путём оскорбления других народов.

4. Систематическое применение двойной меры для измерения положительных и отрицательных черт русского и всех прочих народов : положительные качества русских представляются такими высокими, как гора Казбек, а отрицательные – милыми слабостями, извинительными в тех исторических обстоятельствах; положительный вклад прочих народов в мировой исторический процесс объявляется ничтожным, а действительный или мнимый вред, причинённый ими русскому народу – тягчайшим преступлением и несмываемым позорным пятном.

5. Систематическая денационализация неугодных автору явлений и государств и последующее смешение их с навозом.

Мы вправе ожидать, что, приступая с таким арсеналом к популяризации истории монголов, автор совершит великие открытия. И он их действительно совершает !

10. В.А.Чивилихин о свойствах империи Чингис-хана.

"Монголы времён Чингиза не строили изб, не обрабатывали землю, не умели выплавлять руд [? я думал, что выплавляют металлы, а не руды… Н.Ж.] и ковать оружия, не носили в ушах серег, были многожёнцами. В историю входил совсем другой народ, точнее сказать ещё не народ, а разрозненные кочевые скотоводческие племена, впервые объединившиеся при Чингизе. [с. 187]

Выходит, в первом походе Батыя участвовало совсем ничтожное число тех, кого можно было назвать истинно монголами, если, по средневековым источникам и неоспоримым данным старой и новой исторической науки, Чингиз ешё при жизни своей отрядил улусу Джучи (Орды, Бату) всего 4 000 единоплеменников с семьями ? И нашествия на Русь в 13 веке собственно монголов или собственно татар не было, и наши предки скрестили мечи с разноплемённым войском, подробный этнический состав которого никто и никогда в точности не установит ?

Орды Чингиза и его потомков, состоявшие из разноязычных воинов, помнившие всяк свои предания и мифы, молившиеся очень разным идолам и богам, были сцементированы простой и жёсткой воинской организацией, животным страхом перед своими десятниками, сотниками и тысячниками, железной дисциплиной, поддерживаемой беспощадными наказаниями. За одного воина собственными жизнями отвечал весь десяток, за десяток рассчитывалась сотня. Невыполнение приказа или трусость в бою были претуплениями неслыханными, практически невозможными, а рядовые воины не могли такого даже во сне увидеть, потому что высшую цену им приходилось платить за куда более мелкие проступки. Если ты, неся охрану, оставил пост, а в бою из-за нежелания рисковать, лёгкого ранения, по неопытности-нерасторопности или какой другой причине вдруг не захотел, не сумел либо не успел помочь соседу, то после сражения тебя поставят перед твоим десятком, и к тебе медленно приблизится тот, кто через минуту займёт в нём освобождающееся место, а ты останешься лежать на этой чужой земле с вырванным сердцем, как остался тот юный меркит, уйгур, найман или кипчак, кого после одной из битв умертвил таким способом ты, заместя его до поры до времени в этом храбром десятке псов великого хана, 'покорителя вселенной'. Если два воина поссорились между собой, вспомнив старую родовую вражду или заспорив по пустякам, повздорили из-за добычи или любых других причин, которые никто разбирать не будет, – оба предстанут перед своей сотней, им накинут на ноги волосяные арканы, захлестнут грудь и, неспешно потягивая, сломают позвоночники. В организации войска не было предусмотрено только одного – снабжения, и каждый воин должен был сам заботиться о прокорме себя и своего коня. И у него в походе не оставалось другого выбора – либо погибай от голода вместе с конём, либо грабь.

Культ жестокости и страха царил в империи, основанной Чингиз-ханом. Смертная казнь и в гражданской жизни была главным средством наказания. Ею карались не только убийство, кража, скупка краденого, грабёж, сокрытие беглого раба, чародейство, превышение власти. Ломали спину или вырывали сердце у тех, кто подавится пищей, наступит на порог ханской юрты или помочится в его ставке, искупается или постирает одежду в реке, кто умертвит скотину не по 'правилу', согласно которому надлежало в развёрстую грудную клетку барана или жеребёнка ввести руку, нащупать сердце и сдавливать его до тех пор, пока животное не умрёт.

Смерть ждала даже того, кто допустит, как пишет Г.Е.Грум-Гржимайло, 'не вполне точное изложение мыслей Чингиз-хана в проекте письма'… Всё это исходило, кстати, не из обычаев, правовых норм или морали народа, породившего Темучина, а из свода правил – ясы, авторство которой приписывается Чингиз-хану, хотя неизвестно, был ли этот свод законов зафиксирован на бумаге – сам-то Чингиз ни читать, ни писать не умел. [с. 194 – 196]

Не монголо-татарские племенные объединения, а этнически разнородные степные воины, поссорившиеся со своими родами и объединившиеся вокруг молодого Темучина, дали ему своеобразную клятву-присягу, хорошо выражавшую цели раннефеодальной степной военщины, идущей на смену разлагающимся родовым сообществам". [с. 466]

Итак, к числу основных свойств империи Чингиз-хана автор относит, во-первых, отсутствие единой этнической основы (что есть проявление отмеченного нами стремления любой ценой денационализировать то явление, которое автору не нравится); во-вторых, отсутствие навыков хозяйствования, экономического строя и вообще всего, что называется материальной культурой (таков знаменательный и бесславный конец историографии в стране, которая в своё время начертала на своих знамёнах лозунг "исторический материализм", которая всячески навязывала историкам обязательность тезиса о первичности материальных элементов в историческом процессе, которая систематически уничтожала всех историков, несогласных с этой догмой…); в-третьих, отсутствие общественного строя, или, точнее, наличие только одного его элемента – страха перед начальством.

В своём неукротимом стремлении денационализировать империю Чингиз-хана автор не останавливается даже перед использованием идейного наследия гоголевского Собакевича, учившего, что "во всём городе только и есть один порядочный человек – прокурор; да и тот, по правде говоря, свинья". Так и по В.А.Чивилихину выходит, что во всей империи только один монгол и был – это Чингиз-хан, да и тот… Все же остальные его соратники – не монголы, в лучшем случае – представители других племён, а в худшем – вообще неизвестно кто. Вот лучший его полководец Субудай :

"В 1235 году руки на востоке были развязаны, освободился от работы главный исполнитель экспансионистских замыслов паразитической степной верхушки, объединения политиканов и милитаристов-феодалов, хорошо приспособившихся таскать каштаны из огня чужими руками. К тому времени Субудай накопил колоссальный опыт организации степного войска, использования пленников в военных целях, приобрёл ничем не заменимые навыки ближней и дальней разведки, охраны ставки, штурма городов. Обладал он, конечно, и личным мужеством, природной хитростью и закалённой, сильной волей, а также благоприобретённой верноподданической психологией. Не исключено также, что он вынужден был служить Чингизу и чингизидам, подчиняясь жёстким и жестоким нормам, регламентирующим порядки в монгольской феодальной империи.

Субудай не был монголом, то есть представителем той народности, этническую основу которой… [и т.д. с. 234]

Субудай так же, как и Чжельме, другой 'пёс' Чингиза, некогда спасший ему жизнь, были урянхайцами". [с. 236]

В своём неукротимом стремлении истребить даже мысль о материальной культуре монголов В.А.Чивилихин не останавливается перед сближениями незапланированными и удивительными :

"Монголы не умели обрабатывать металлов, и оружие ставилось превыше других ценностей при необыкновенной дешевизне человеческой жизни. Если, скажем, в бою кто-то подбирал утерянное оружие и не возвращал владельцу, тому вырывали сердце или ломали спину". [с. 410]

Обычай этот, конечно, в таком изложении выглядит омерзительно, но на самом деле он целесообразен и принят во всех армиях мира. Если я, убегая с поля боя, подберу маузер Дзержинского или саблю Будённого, которые они потеряли, убегая ещё прежде меня, то я, естественно, должен возвратить это именное оружие их владельцам. И вообще найденную чужую вещь положено возвращать владельцу – иначе выйдет воровство, которое нигде не поощряется, о чём В.А.Чивилихину, надеюсь, достаточно известно. Да и песня о высокой ценности оружия при необыкновенной дешевизне человеческой жизни настолько нам знакома, что, право, нет надобности ходить так далеко и ворошить останки Чингис-хана :

"Партия призывала советских воинов укреплять воинскую дисциплину и организованность, беречь боевую технику и оружие и умело использовать их в бою, заботиться о командирах и беспрекословно исполнять все их приказы. 14.07.1941 г. Ставка Верховного Командования приказала командующим фронтам разъяснить всему командному, политическому и рядовому составу действующих войск, что потеря оружия на поле боя является тягчайшим нарушением воинской присяги, за которое виновные должны привлекаться к ответственности. Было приказано эвакуировать раненых бойцов с поля боя вместе с их оружием. Это требование Ставки и широкая разъяснительная работа в войсках помогли сберечь значительную часть вооружения в тот тяжёлый период, когда наша военная промышленность не могла полностью удовлетворить заявки фронта" [14].

Наследники Чингис-хана в 1941 г. умели плавить металлы (или, по крайней мере, говорили, что умеют), и это небезызвестно и самому В.А.Чивилихину; поэтому связь между неумением обрабатывать металл и высокой ценностью оружия не столь прямолинейна, как кажется нашему автору.

В своём неукротимом стремлении поставить страх во главу общественного строя монголов В.А.Чивилихин не останавливается и перед использованием возможностей художественного слова. Вот как Субудай наставляет своего младшего сына Кокэчу:

"– Теперь ты понимаешь, сын, что за любую неудачу в походе отвечает перед курултаем и великим ханом твой отец ?

– Понимаю… И я не хочу служить чингизидам !

– Никому больше не говори таких слов ! За них тебе, Урянктаю и мне забьют рот камнями.

– И ты, отец, поэтому служил Темучину, его сыновьям, а теперь внукам ?

– Да, сын. Другой причины у меня не было и нет". [с. 535]

Эта психологическая зарисовка по сути своей антиисторична и уводит нас не в начало 13 века, а опять-таки в середину 20-го, – по пути, неосмотрительно указанному В.А.Чивилихиным в деле с монгольским оружием. Это в так называемой Великой Отечественной войне действительно не было ни у кого из воинов, не исключая самых высших офицеров, никакого другого стимула воевать, кроме пистолета, приставленного к затылку. Особые лучи, которые испускает дуло заряженного пистолета и которые до сих пор почему-то не изучены и не описаны физиками, пробуждают в советском человеке патриотизм, ненависть к врагу, геройство и другие полезные качества. Что эти качества не являются внутренне присущими советскому человеку и возникают только под действием указанных лучей, лучше всего видно на примере послевоенных событий :

И куда ты негаданно делась

В нашей собственной кровной стране

Партизанская прежняя смелость

Или, может, приснилась во сне? [Е.Евтушенко]

Чудо-богатыри, уничтожившие мощнейшую в мировой истории военную машину, возвращаются на родину не то что стриженными овечками, – нет, такое сравнение оскорбительно даже для овцы ! – а просто мокрыми курицами, которые десятилетиями с готовностью сносят самый позорный гнёт, самое унизительное бесправие, самую мелочную регламентацию их жизни…

Возвращаясь к нашим Чингис-ханам, мы резюмируем, что по В.А.Чивилихину не было у монголов феодализма, не было чести нести военную службу, не было привилегированного военного сословия. Не было ни экономических, ни политических причин образоания этой империи, а был только страх, то есть причина социально-психологическая. Таким образом, по В.А.Чивилихину выходит, что Мамай и Наполеон не сумели завоевать Россию исключительно потому, что не умели внушить достаточный страх, а если Пол Пот или Пиночет сумеет, то России несдобровать. Субъективизм мировоззрения автора, заявленный в основном свойстве № 4 (см. § 9), приобретает новые черты : исторические процессы в его представлении протекают или не протекают в зависимости от свойств отдельных людей. Выдвижение в качестве движущей силы истории страха, подлости, бесчестности, вероломства называется, как известно, идеализмом. Поэтому неплохим определением исторических воззрений автора является сочетание "субъективный идеализм".

11. В.А.Чивилихин о свойствах государства чжурчженей.

Образцовым государством цивилизованного мира в представлении автора выступает государство чжурчженей в северном Китае. В истории Китая оно называется государством Цзинь и относится там к весьма распространённому типу государств, созданных иноземными захватчиками, вроде наших варягов :

"Чжурчжэни умели получать и обрабатывать чугун, железо, высококачественную сталь, и эта важная отрасль была государственной монополией. Выплавляли они также медь, серебро, олово, свинец, делали бронзу, знали ртуть, имели службу геологической разведки […] Чжурчжэни умели обрабатывать на изобретённом ими абразивном круге яшму и нефрит, делать керамику и фарфор, льняные и шёлковые ткани, добывать из моря жемчуг и крабов, из рек – рыбу, в лесах – пушнину, кедровый орех и лекарственные растения, включая женьшень – драгоценный корень чжурчженьской медицины; выращивали рис, чумизу, пшеницу, гаолян, просо, коноплю, хлопчатник, разнообразные фрукты и овощи. В 1180-х годах в стране было около 400 000 воловьих упряжек и почти полмиллиона лошадей. Государство набирало мощь, богатело, развивалось, в нём были и обсерватории, и книгопечатни, и больницы.

Их страна носила характер полной самостоятельности – государственной, хозяйственной, национальной, культурной. Другим чем у китайцев было территориальное деление, функции чиновничества, военное устройство, законы. У чжурчжэней провозглашалось равенство населения перед законом, предусматривалась обязательная военная служба, земля находилась в государственной собственности и раздавалась в пользование с уплатой налогов и податей, образование было обязательным для будущих служащих. В специальных школах изучался чжурчженьский язык, который был официально-госдарственным, письменность, история, философия. Число бесплатно обучаемых переводчиков и преподавателей доходило до 3 000 в год.

Ещё до завоевания северного Китая чжурчжэни создали свою письменность, на которой были опубликованы сотни научных трудов по истории, географии, филологии, медицине, астрономии. Выходили сборники стихов и пьес чжурчжэньских авторов на своём языке, сочинялась оригинальная музыка, культивировались народные песни и танцы". [с. 201 – 202]

Прочитавши эти сведения, я чуть было не прослезился : какое это замечательное государство было, что-то вроде современной Голландии… И промышленность у них была, и сельское хозяйство, и транспорт, и культура, и национальная определённость, и демократические законы, и чуть ли не либертэ, эгалитэ и фратернитэ. Как же это так получилось, – думал я с возмущением, – что мы до сих пор так преступно мало знаем о толико совершенном и благополучном государстве !? И я с нетерпением готовился к продолжению рассказа о чжурчжэнях, обещанному автором.

"Организованная Чингиз-ханом орда теперь могла существовать только при условии непрерывных захватнических, грабительских войн, и в этом таилась одна из причин будущего краха его империи. Четыре года Чингиз-хан собирает силы, тщательно готовится, изучает первого, собственно, внешнего противника и, когда всё было предусмотрено, провокационно оскорбляет посла восточных соседей – на его глазах плюёт в сторону чжурчжэньской границы. Это означало войну и войну большую.

И вскоре она грянула. Десятки лет чжурчжэни возводили на своих северо-западных границах укрепления – стены из камней и глины, валы, рвы и крепости, а непосредственно перед нашествием успели подновить все сооружения. Укреплённая линия тянулась на полторы тысячи километров и охранялась специальными войсками, но разве мог в каком-нибудь одном месте пограничного вала слабый отряд сдержать массированный удар орды, собравшейся со всех западных степей ?" [с. 220]

Дочитавши до этого места, я, повинуясь мистическому голосу, перескочил сразу на страницу 492, где автор очень ярко и убедительно показал непреодолимость приднепровских Змиевых валов для степной конницы. Что-то здесь не так, – думал я, – или длинные стены и валы непреодолимы для конницы, и тогда они в равной мере спасительны и для русичей, и для китайцев, или они преодолимы и одинаково бесполезны и тут и там. Но тут я вспомнил про основное свойство № 4 и понял, что всё, что ни делают русские, неизменно под пером В.А.Чивилихина обращается им на пользу, даже такие дела, которые для других народов оказываются гибельными. Смекнув это, я стал читать дальше.

"И всё же Субудай не решился атаковать этот защитный вал, опасаясь быстрого подтягивания оборонительных резервов, обошёл укрепления с юга и вырвался, выражаясь по-современному, на оперативный простор.

Яростно сражались чжурчжэни-воины под руководством умелых и опытных полководцев, но в открытом поле, где только и выигрывались войны, Субудай, используя маневренность конницы, умел уклониться от степного сражения, если не был уверен в превосходстве своих сил и успехе, зато учинял жестокую бойню, когда удавалось, исключив всякий риск, создать подавляющее преимущество в численности войск. В самом начале войны перешли на его сторону 100 000 киданей-воинов, и в 1212 г. на сопках Манчьжурии основные цзиньские воинские соединения были разгромлены. Однако у Субудая и других военачальников орды в тот период объявилась одна слабость – они ещё не умели брать городов, и чжурчжэни, героически сражаясь на валах и крепостных стенах, выдерживали долгие осады, распыляли силы врага стремительными вылазками. Субудай досконально изучил китайский и чжурчжэньский опыт осадной войны, внёс в него кое-что своё, однако, не смотря ни на что, война затягивалась. Орда не смогла взять штурмом столицы государства Яньцзина и отошла на запад.

Перед угрозой смертельной опасности правительство приняло меры для сплочения разноплемённого населения государства. Китайцы, кидани и представители всех остальных нечжурчжэньских, даже самых малочисленноых этнических групп страны […] могли не только сделать военную и гражданскую карьеру, но и добиться в условиях военного времени большего […] Вскоре чужеплеменников стали допускать к экзаменам для получения военных чинов, а ещё через год за отличие в боях они стали получать также и титулы, каких до этого удостаивались только чжурчэжни". [с. 220 – 221]

Но лучше бы я не читал ! С какой стати целое войско перешло на сторону нападающих ? Просто так, без причин такое событие не происходит ! Значит, не вполне там была Голландия, раз стала возможной такая грандиозная измена. Наверно, этим киданям жилось у чжурчженей плохо, – рассуждал я по старой историко-материалистической привычке, – вот они и решили искать себе счастья. И точно, через несколько строк я узнал, что, "не-чжурчжэней стали допускать к должностям". Эге ! – сказал я себе, – стало быть, хвалёное конституционное равенство, за которое я так полюбил чжурчжэней, вовсе не носило у них характера гражданского равенства, а было обычным, хорошо нам знакомым равенством захватчиков перед лицом побеждённых. В Спарте спартиаты тоже были равны – но не с илотами же ! и в древней Персии при Ахеменидах все персы были равны между собой в отношении привилегии занимать государственные посты ! да и Рюриковичи все были равны между собой в том, что каждый из них мог претендовать на княжеский стол, на что не мог претендовать ни один посторонний человек ! Этаким равенством нас не удивишь… – подумал я и продолжал читать дальше, хотя энтузиазм мой по поводу чжурчжэньской демократии поувял. Но дальше было ещё хуже :

"Государство чжурчжэней удалось обессилить, запугать жестокостями, частично раздробить и полностью изолировать на международной арене. Кроме значительной части киданей, на государство Цзинь одновременно с ордой напали тангуты, с которыми чжурчжэни сражались потом долгие 10 лет, вспыхнуло восстание т.н. 'краснокафтанников'. Китайская Южная Сун отказалась платить чжурчжэням дань сразу же, как только на севере началась эта большая война, и правители Цзинь не смогли больше получать податей ни дипломатическими способами, ни силой оружия. В 1213 г. сунцы официально отказались быть данниками слабеющего государства чжурчжэней, возник зародыш ещё одной большой войны". [с. 220 – 221]

Картина земного рая ещё больше потускнела : значит, не одним киданям жилось плохо, раз в государтве Цзинь свои Стеньки Разины объявились ! Да и в международных делах проявились неблаговидные качества, неуместные в идеальной государстве, а именно, стремление захватить южнокитайское государство; да и подати с завоёванных народов цзиньцы, видно, собирали так же, как и монголы, несмотря на всю свою промышленность и сельское хозяйство.

"Цзиньское правительство ещё располагало армией в 1 000 000 воинов, рассредоточенной, правда, в многочисленных гарнизонах и по всем своим очень протяжённым и неспокойным границам. Главные же регулярные части и народные ополчения были брошены на войну с тангутским государством Си Ся, подвижными отрядами западных пришельцев, разбойничающими на больших и малых дорогах, с многочисленными войсками Южной Сун и продажными полководцами, перебегающими от одного хозяина к другому. [с. 226]

Опускаю многие подробности последней войны чжурчжэней. Она была неслыханно жестокой, как все войны, которые вели полководцы степной орды, сумевшие и тут предательством облегчить себс победу – договорились с Южной Сун о союзничестве в обмен на самую богатую цзиньскую провинцию, которую, конечно, потом так и не отдали… […] Многие полководцы чжурчжэней, одержавшие ряд побед над вторгнувшейся степной ордой и несметными толпами подневольных китайских солдат, были наделены талантами военачальников, личным мужеством, патриотизмом, рыцарской честью в высшей степени". [с. 220 – 221]

Довершают крах чжурчженьского рая талантливые, но продажные китайские полководцы, ведущие войну несколько странным образом : они одерживали победы над несметными толпами подневольных китайских (своих, то есть ?) солдат. Несмотря на то, что здесь автор явно зарапортовался, не сумев ответить на вопрос, кто и против кого воевал, ясно, что в государстве чжурчэжней шла обыкновенная по средневековым временам феодальная усобица, в которой различные враждующие группировки прибегали к чужеземной помощи.

"Одна из главных причин поражений, конечно, та, что чжурчэжни не могли рассчитывать на стойкую поддержку масс китайского населения, для которых они тоже были захватчиками, хотя чжурчэжни, 5 – 6 поколений коих родились здесь, по праву считали эти земли родиной и сражались уже за своё отечество. Кстати, чжурчэжни в целом не были паразитической, эксплуататорской нацией – по данным археологии, военно-аграрные и крестьянские поселения простолюдинов представляли примитивные жилища с довольно жалким скарбом…

– Да, это был народ-герой, – сказал Любознательный Читатель, а всё героическое в истории нужно человечеству для будущего". [с. 233]

Этим итоговым замечанием автор окончательно запутал меня относительно достоинств и недостатков правления чжурчэжней. С одной стороны, развитая промышленность, с другой – жалкий скарб; с одной стороны – сборники стихов в типографиях выходят, с другой – ненависть порабощённых китайских крестьян; с одной стороны – высокие боевые качества, с другой – измены и поражения… Вся эта путаница демонстрирует, к чему приводят попытки популяризации исторических событий без их социально-классового анализа. Если бы автор хоть немного просветил нас, какие были у чжурчэжней общественные слои, как они образовались и поддерживались, за счёт чего жили и к чему стремились, то вышло бы, вероятно, что чжурчэжни как этническая единица представляли собой привилегированную военно-чиновную верхушку, эксплуатирующую завоёванный китайский народ; тогда становятся понятны измены, подневольность солдат и военная слабость государства. А так получается : от того, что была служба геологической разведки, армия перешла на сторону врагов; от того, что была независимая письменность, полководцы стали продажными, и вообще, от того, что в огороде произрастает бузина, в городе-герое Киеве имеет место дядька.

Я очень мало знал о государстве Цзинь до "Памяти" и немного узнал, прочтя её; но разбор высказываний по этому поводу позволяет доказать тезис : субъективно-идеалистическое мировоззрение В.А.Чивилихина игнорирует социально-классовый анализ исторических явлений. С этим мы и пойдём дальше.

12. В.А.Чивилихин о военном искусстве монголов.

"Если орда видела, что противник сильнее, она рассыпалась во все стороны по степи и вскоре исчезала за горизонтом. Быстроногие, выносливейшие степные кони были способны скакать по сотне вёрст подряд [?], от зари до зари, и неожиданно появляться перед очередной жертвой, не готовой к отпору. Блестяще организованная армия профессиональных воинов внезапно нападала на противника, во много раз превосходя его численностью, боевым опытом, лёгким совершенным оружием. Нужно также учесть, что орда умела получать о будущих жертвах достаточно нужных сведений военно-стратегического характера через степных осведомителей, служащих далеко на западе, вездесущих купцов, зорких воинов-соглядатаев, высылаемых вперёд загодя, а непосредственно перед сражениями – с помощью опытных так называемых 'послов', чьи главные обязанности были вовсе не дипломатическими. [с. 239]

Субудай использовал против сильного, воодушевлённого крайней необходимостью защиты родины войска грузин давний приём степной войны – оперативный простор в одной из широких грузинских долин, сильную засаду, обманное 'паническое' отступление, последующее окружение и уничтожение стеснённого в беспомощную кучу противника". [с. 233]

В цитированных отрывках военное искусство монголов оценивается, как мы видим, довольно высоко, хотя сам автор считает его бесчестным. Особенно ему не нравятся два тактических приёма, упомянутые выше – отрыв от преследования противника, если он превосходит в силах, и обманное отступление. Автор неоднократно подчёркивает, что эти приёмы недостойны рыцарей, что монголы благодаря им побеждают не в честном бою, а хитростью, и т.д. Причины этого недовольства вытекают из основного свойства № 4 – если бы эти же хитрости пошли на пользу русскому войску, они, несомненно, были бы признаны доблестными. Относительно бесчестности первого приёма я должен заметить, что он рекомендован во всех уставах современных армий – ни в одном не предписывается завязывать бой во что бы то ни стало, а неизменно предписывается сначала посмотреть, есть ли шанс победить, и если есть, то вступать в бой, а если нет, то стараться уклониться от него. Если монголы впрямь первыми эту идею реализовали, то им надо бы памятник поставить за открытие одного из важных принципов современного военного искусства. Относительно заманивания я должен сказать, что широкое применение этого тактического приёма служит скорее к чести войска, чем к его бесчестью, так как этот маневр – очень рискованный (вспомним хотя бы знаменитый анекдот об А.В.Суворове : "Заманивай ! Заманивай, братцы, его, супостата !"). Чтобы обманное отступление не превратилось в действительное и не привело к катастрофе, от полководцев требуется выдержка, расчётливость и безграничное доверие к войскам, а от войск – дисциплина, спокойствие и присутствие духа, уверенность в себе, в товарищах и в командирах. Сейчас этот приём не находит широкого применения именно из-за того, что процесс заманивания очень трудноуправляем, и принципы современной минимаксной стратегии его отвергают (так как минимаксная стратегия направлена на минимизацию максимального ущерба при достижении цели, а заманивание чревато очень большими потерями в случае неудачи). Что же касается жалоб побеждённой стороны, что её победили хитростью, то я на такие жалобы смотрю строго : известно, что война – не игра в бирюльки, и никто не избавлен от обязанности быть осмотрительным и осторожным. Собственная беспечность ещё не даёт права обвинять противника в коварстве.

Другие элементы военного искусства монголов также не вызывают одобрения автора, как, например, ведение переговоров :

"Предводители орды всегда пытались брать города малой ценой, сначала склоняя жителей к капитуляции лестью, обманом или угрозами". [с. 423]

Или стремление достигать численного превосходства :

"Какие бы ни были разнотолки среди учёных относительно подлинной численности войск Дмитрия и Мамая, почти все они сходятся на том, что новая орда, нагрянувшая на Русь, значительно превосходили числом русское войско". [с. 716]

Или способы разведки :

"Людей не жалей, береги только коней. Чтобы выбрать лучший путь к селениям, пытай урусов. Мать на глазах детей, детей на глазах матери". [с. 542]

Или отношение полководцев к своим воинам :

"Бурундай видел, что лучшие его воины опрокидываются назад со стрелами, торчащими из глазниц, становятся материалом для заполнения рва. [с. 525]

Твоё войско, великий хан, давно заглатывает себя. Бурундай обрубил хвост. Он заживёт, а змея спасётся, уползёт из этих лесов в степь. Бурундай уменьшил число пустых желудков, которых нечем стало наполнять, увеличив кормовую долю тех, кому небо пока сохраняет жизнь". [с. 542]

Это последнее свойство, конечно, очень отрицательно характеризует монголов, но, к счастью, не может быть правдой. Как мы уже установили выше, в своих психологических зарисовках автор постоянно обращается к военному опыту своих современников – опыту так называемой Великой Отечественной войны. На ней, действительно, к солдатам относились как к материалу для заполнения рвов (например, при прорыве линии Маннергейма, штурме Кёнигсберга) и как к пустым желудкам, которых чем меньше, тем лучше (например, при обороне так называемых городов-героев). Ни в одном феодальном войске, сколько я их ни знаю, невозможно даже предположить такого отношения полководца-сеньора к своим воинам-вассалам. Принцип исторической типичности, на который сам автор ссылается при перечислении источников, почему-то не действует на монголов. И здесь я не могу не порадоваться, что в безумии автора вижу систему: не случайно он отвергает феодализм у монголов (при всей спорности этой концепции она всё же кое-что объясняет). Раз нет феодализма, значит, принцип типичности феодальной организации не распространяется на данный случай.

Общий итог рассмотрения военного искусства оказывается, как нетрудно предсказать, неблагоприятным для монголов :

"Империя Чингиза представляла собой самую отсталую, тупиковую ветвь средневекового феодализма. Стоявшие на очень низкой ступени экономического и общественного развития, кочевники не производили собственного оружия, не изобрели ни одного нового боевого средства. Их разноплемённое легковооружённое и подвижное конное войско брало численным превосходством, жёсткой дисциплиной, массированным применением лука и стрел, позже осадной военной техникой, заимствованной у более развитых народов, у чжурчжэней и китайцев". [с. 542]

Отдельно я должен остановиться на роли монгольских послов, которые особенно ненавистны В.А.Чивилихину :

"Не раз и не два, что становится даже навязчивым, Л.Н.Гумилёв утверждает, будто войны, что вела орда, вызывались убийствами её послов, и этим простым логическим перевёртышем все жертвы страшной агрессии превращаются в виновных.

Издревле предполагается, что посол – выравниватель, успокоитель международных отношений, посредник добрососедства, а 'послы' орды были не кем иным и не чем иным, как последними разведчиками и провокаторами, предъявляюшими оскорбительные и непомерные требования грабительского войска, готового в любом случае броситься на очередную жертву. Ничего не стоит выбрать из подробностей бесчисленных военных походов орды несколько примеров убийства её лазутчиков или ультимативных провокаторов, но правильно ли, не разобрав ни одного конкретного случая, строить на этих единичных фактах целую концепцию ? Конечно, то время было жестоким для всех, и где-то, возможно, посланцы орды были убиты по случайности, всегда и везде непредусмотрительно нарушавшей любую закономерность мирного человеческого общежития или военной обстановки, где-то из-за безмерно наглых, оскорбительных требований, предусматривающих, скажем, выдачу княжеских жён и дочерей полководцам орды, где-то – из-за военно-тактических соображений момента, дабы, например, уничтожить соглядатаев-врагов, увидевших крепостные сооружения и силы осаждённых, отрезать себе путь к отступлению или капитуляции, ожесточить обороняющихся, чтоб они защищались, не рассчитывая на пощаду. Люди средневековья, конечно, куда лучше, предметнее нас представляли себе организованную беспощадность и аморальность орды…" [с. 632]

Как вы полагаете, читатель, которое из двух оскорблений хуже : преднамеренное плевание на глазах послов в сторону страны, откуда они прибыли, или убийство этих же послов ?

Итак, Л.Н.Гумилёв не одобряет убийства послов, В.А.Чивилихин находит эту меру социальной защиты уместной в следующих случаях :

1. При предъявлении послами неприемлемых требований (неприемлемым не по обычаям послов, а по обычаям хозяев).

2. При наличии тактических соображений (уничтожение по подозрению в шпионаже).

3. При наличии дипломатических соображений (дабы разжечь собственную кровожадность перед битвой).

Нетрудно заметить, что все три резона из рук вон плохи и никуда не годятся. Все переговоры всегда начинаются с предъявления неприемлемых требований и проводятся, собственно, для выработки условий взаимоприемлемых. Если послов при первом же предъявлении несносных требований казнить, то каким же путём выработать тогда требования сносные ? Даже если неприемлемые требования имеют явно провокационный характер, и тогда более эффективной мерой является твёрдый отказ (так поступили в 1237 году рязанские князья). Разве это не достаточная демонстрация неуместности требований ? Относительно второй причины можно сказать, что она может звучать убедительно только для современного советского человека, помешанного на секретности и военной тайне, которую надо хранит любой ценой, даже в ущерб себе. Что плохого в том, что лазутчики увидели укрепления или силы ? Увидели крепкие стены, сказали, что не стоит связываться, и ушли прочь. Или увидели сильное войско, сказали, что все пропадём, и опять-таки ушли прочь [15]. Демонстрация военной силы и боевой готовности нередко решает исход конфликтов, но чтобы этим приёмом воспользоваться, надо отказаться от фетишизации военной тайны, хранимой себе в ущерб. А так некоторые клеветники уже сомневаться начали : подлинно существует советская военная сила или это один обман, затянутый маскировочным туманом секретности… Одним словом, убийство послов – это всегда демонстрация слабости, и яркая эмоциональная речь В.А.Чивилихина в пользу этой формы людоедства нисколько меня не переубедила.

13. В.А.Чивилихин о недоказанных обвинениях.

К вопросу о целесообразности убийства послов весьма близко примыкает вопрос о вынесении приговоров суда истории на основании недоказанных преступлений, так как разрешается он на том же примере событий 1223 года :

"Половцы, у которых тоже было рыльце в пушку, рассказали русским о 'корректности' полководцев орды, поэтому 'князи же рустии прияше сие зло, яко татаре сольстити хощут, не послушаху' послов, разгадали коварный замысел пришельцев, намеревавшихся разбить врагов поодиночке. И вот послы-сольстители были убиты". [с. 632]

Обратите внимание – здесь автор не отрицает вину киевского начальства, а оправдывает её дипломатическими и военными соображениями. Так было, но так было нужно.

"Да, послов орды, впервые появившихся в 1223 г. у границ Руси, как свидетельствует русская летопись, действительно убили […]

Однако кем были убиты эти 'послы', история в точности не знает. В.Ян писал в своё время, что послы-сольстители были на обратном пути перебиты половцами". [с. 629 – 631]

А здесь обратите внимание – автор отрицает вину, хотя и не находит её особенно тяжкой (по мысли автора, достаточно "послов" взять в кавычки, чтобы лишить их дипломатической неприкосновенности…) Читателю предлагаются на выбор две взаимоисключающие версии, объединённые только тем, что русские в любом случае оказываются правы, а монголы неправы. Всё вместе это напоминает знаменитое объяснение "я сливу не ел, а косточку выплюнул" и завершается следующим сильным пассажем :

"Да, довелось дожить до таких времён, когда недоказанное убийство 'послов' орды русскими князьями выдаётся за непреложный факт, сам этот сомнительный факт – за главную причину неслыханного нашествия, когда организованные степные грабители именуются гостями, а беспорядочное преследование разрозненными отрядами русских арьергарда быстрой конницы, без риска и потерь заманивающей врага в смертельную ловушку, нападением на отступающее войско, даже вызовом; удивительно, что всё это печатается огромным тиражом в современном периодическом журнале !" [с. 632]

Как многие истинные русские патриоты, В.А.Чивилихин не смог удержаться от искушения донести на журнал ("Дружба народов") и на автора (Л.Н.Гумилёва), замеченных им в непатриотичности взглядов…

А через 14 (четырнадцать) страниц после столь громогласного заявления, что недоказанным обвинениям верить нельзя, он пишет :

"У нас нет доказательств, что Александр Невский, как и его отец, был отравлен, но это отнюдь не исключено…" [с. 646]

А здесь кто ссылается на недоказанные преступления ? а здесь кто действует по принципу "клевещите, от клеветы всегда что-нибудь да останется" ? Соседство в одной книге таких утверждений – свидетельство не безумия автора, а системы автора. Элемент этой системы, устанавливаемый нами в этом параграфе, таков : нельзя ссылаться на недоказанные преступления, если они чернят русских, и можно – если они чернят монголов, половцев и прочих.

14. Перспективная благонамеренность В.А.Чивилихина.

Она проявляется при изложении событий кампании 1237 – 1238 гг. Известно, что ретроспективная и перспективная благонамеренности различаются только в своём объяснении причин военных неудач России : ретроспективная благонамеренность всё валит на бездарность тогдашнего русского начальства, а перспективная – на коварство врага, которое застало тогдашнее начальство врасплох [16]. Традиционно при освещении указанной кампании историки держатся ретроспективной благонамеренности : Русь была раздроблена, русские князья сидели на печках и радовались, что их соседей и конкурентов разгромили монголы, и так монголы забрали их всех поодиночке. Как и всякая ретроспективная благонамеренность, такое учение всё-таки до некоторой степени унижает Россию, так как допускает, что в ней могут быть негениальные начальники, и потому неприемлемо для истинных патриотов.

Истинные патриоты, стремясь возвеличить Россию любой ценой, неизменно склоняются к перспективной благонамеренности, которая начисто отрицает вину русского начальства за поражения России; применительно к рассматриваемой кампании такую точку зрения обосновывает В.А.Чивилихин. И тут, как это ни покажется странным, впервые выходят на сцену небезызвестные генералы Зима и Мороз с их не менее славными адъютантами – Распутьем и Бездорожьем. Обычно они появляются, когда нужно погубить неприятельское нашествие на Россию (и там они тоже появятся), но здесь они выходят, чтобы принять на себя ответственность, падавшую до того на русских князей :

"Города и сёла урусов, разобщенные распутицей, были столь беззащитны перед стремительно приближавшейся ордой, что Субудай…" [с. 239]

Здесь мы видим, что генерал Распутье мешает русским организовать сопротивление, но почему-то совершенно не мешает орде не просто передвигаться, а передвигаться стремительно…

"Субудай, в сущности, ничем не рисковал, напав поздней осенью 1237 года на северо-восточную Русь. Он понимал – лишь объединённые силы всех русских земель смогут не только противостоять его воинству, но и уничтожить его, однако точно знал, что не встретит их, а разгромит княжества поодиночке. И дело было не только в феодальной раздробленности тогдашней Руси или же в соперничестве, местничестве, политическом згоизме русских князей, что издавна принято за главную причину побед орды. Это верно, что Михаил Черниговский в той конкретной военно-стратегической ситуации не помог своими войсками Юрию Рязанскому, но мог ли он это сделать, если бы даже очень захотел ?" [с. 245]

Чтобы ответить на поставленный вопрос, автор устраивает собеседование с Евпатием Коловратом :

"– Михаил Всеволодович Черниговский, выходит, не предал Рязанскую землю ? – спрашивает автор.

– Нет, отвечает Евпатий Коловрат. – Он, известно, рассуждателен больно, только предавать он рязанцев не предавал. Мы ночь рядили с его боярами и воеводами. Полную рать быстро скликать нельзя.

– Почему ?

– Татарин знал какое время выбрать. До залесного Дебрянска по нынешней дороге 4 – 5 дней верхового пути да назад столько же… […] А народ в это время по лесным раменам вот этакими лунными ночами [??] лес валит, дома рубит к весеннему сплаву в Киевскую и Переяславскую земли, а больше всего народу в далёких лесах на ловах […] Богатые-то ловы в лесах под Гомием и Дебрянском, куда с первым санным путём ушли северяне и должны вернуться только к рождеству Христову. И если б все были на месте, то и тогда нужно время, чтоб боевых и обозных коней снарядить, сбрую подновить, оружие подготовить, собраться всем в Чернигове да выступить через леса к Рязани с кормом для коней и съестным припасом для воинов. Санный путь тяжёл, северская обозная рать втрое отстала б от верховой и совсем не могла бы переправляться через реки, пока льды не встанут… И ночевать у костров зимой не мёд, заболеют люди горлом, грудью – какие будут воины ? Посекут их татары как ту капусту… [с. 247 – 248]

– Евпатий Коловрат нам хорошо изложил реальную обстановку той давней и страшной зимы, – сказал Любознательный Читатель. – Очевидно, Михаил Черниговский действительно не смог в полную силу помочь рязанцам…

– Не успел бы, – сказал автор. – В Чернигове ничего не знали о реальной силе врага, его действиях и намерениях. Неминуемая гибель ждала бы, конечно, всю черниговскую рать, если б она всё-таки собралась и поредевшей, измученной тяжёлым зимним маршем за полторы-то тысячи лесных вёрст объявилась бы на ослабевших конях в тылу Субудая лишь в середине или конце февраля 1238 года [17].

– Но почему великий князь владимирский Юрий Всеволодович не помог рязанцам ? Ему-то было совсем близко до Рязани ?

– Строгой исторической науке неизвестно, когда во Владимире узнали о нашествии орды на Рязанское княжество и точной даты сражения на реке Воронеже […] Мог ли оказать эту помощь Юрий ? Даже на всполошные сборы дружины и ополчения нужна была хотя бы неделя – это самое обширное русское княжество, раскинувшееся на сотни вёрст во все концы, не могло сосредоточить достаточную военную силу в день-два. А осенью путь от Владимира до Рязани, как и сейчас, между прочим, нельзя преодолеть по прямой через непроходимые леса и болота. […] Юрий Всеволодович сделал всё, что мог ! [с. 250 – 251]

Мы в точности не знаем, могла ли в той реальности успеть помощь из Новгорода, если б она и затевалась : не было ж тогда ни телефонов, ни радио, глубокие снега лежали, трещали морозы, а главные ледяные дороги мгновенно перерезались мобильными отрядами орды". [с. 265]

Итак, вся беда в том, что генералы Зима и Мороз, вместо того, чтобы помогать русским оборонять свою землю, мешали им : орде почему-то не мешают глубокие снега, трескучие морозы, для ордынских чудо-богатырей зимние ночёвки у костров – просто семечки, они не болеют ни горлом, ни грудью, через незастывшие реки переправляются по воздуху. И главное – отсутствие телефонов, а также радиосвязи почему-то не мешают отдельным частям орды действовать согласованно.

А русские ? что ж русские… ну, вестимо, плохо вышло, но что ж тут поделаешь, они сделали всё, что могли… Какая уж тут вина…

Из всего этого параграфа я попрошу читателя как можно крепче запомнить мнение Евпатия Коловрата о неминуемой гибели черниговского войска при столкновении с ордой в феврале – марте 1238 г. В следующем параграфе оно нам ох как пригодится…

15. В.А.Чивилихин об утерянных победах.

Известный немецкий военачальник второй мировой войны Эрих Манштейн свою книгу воспоминаний назвал "Утерянные победы". В названии книги сквозит грусть по тем военным успехам, которые не удалось одержать на поле боя, но которые можно одержать, сидя за столом в уютном кабинете. Манштейн пишет, однако, не обо всех вообще когда-либо и кем-либо утерянных победах, а о тех, которым он был свидетель и участник. В.А.Чивилихин стремится за своим письменным столом пересмотреть итоги кампании 750-летней давности :

"Выйти в поход могли, действительно, 30 000 воинов, и большей частью не монголов, а разноплемённых соседних народов, которые условно, собирательно, со времён средневековья называют 'татарами'. Н.И.Веселовск