Начальная страница

МЫСЛЕННОЕ ДРЕВО

Мы делаем Украину – українською!

?

34. Разин в Астрахани

Даниил Мордовцев

Над Астраханью спускаются сумерки.

Тихо над городом и над Волгою. И в городе тихо, как будто все поснуло, а между тем никто и не думал спать. Тихо так, что даже слышится в темноте какой-то шепот. Кое-где неслышно перебегают человеческие тени. Слышно даже, как у Волги, под учугами, соловей заливается…

– Недолго тебе, соловушко, петь, – говорит боярский сын, стоя на часах над Вознесенскими воротами, – до Петрова дня уж не далеко.

– И то правда, – тихо отвечает другой часовой, сидя там же «в запасе», – уж и кукушка, сказывают, галушкой подавилась, не кукует боле: и как овес выкинет колос, дак и соловей потеряет голос.

При всеобщей тишине в воздухе, однако, проносятся иногда какие-то неопределенные звуки; но слух не может их уловить; не то жужжанье насекомых, не то шепот прибрежных камышей с осокою…

По небу звездочка прокатилась и сгасла…

– Што это, видишь?

– А што такое?.. А?.. Где?..

– Гляди, точно лес движется и шевелится.

– Вижу, вижу… Это они!.. Звони в колокол! Бей сполох.

И вдруг в вечерней тишине раздался звон башенного колокола. За ним другой, третий, все башни заговорили. В городе началась тревога. Послышались голоса со стен:

– Воры идут!.. К Вознесенским воротам!

Теперь ясно было видно, как к городу надвигались массы. В темноте можно было различить, что нападающие тащили к стенам лестницы.

Услыхав тревогу, князь Прозоровский быстро вышел на двор, где уже ожидал его оседланный карабахский скакун, подаренный ему Сэхамбетом. Тут же на дворе суетливо готовились к бою дворяне, дети боярские, подъячие и стрелецкие головы.

Вложив ногу в стремя, князь приказал трубить.

– Трубачи! – крикнул он. – Трубить к Вознесенским воротам!

Он выехал со двора, за ним остальные служилые люди. Впереди бежали холопы с зажженными смоляными факелами и освещали путь.

Сойдя у Вознесенских ворот с коня, воевода поспешил на стену. От факелов мрак кругом еще более сгустился, так что нельзя было отличить осаждающих. Что-то металось внизу, под стенами, слышны были голоса: «давай лестницы!.. Приставляй к стенам!.. Дружно, атаманы-молодцы!».

– Лей кипяток на головы им, окаянным! – распоряжался воевода.

Послышался плеск воды со стен.

– Лей дружнее!.. Не жалей кипятку!

А внизу вдруг раздался хохот…

– Вода-то у вас, братцы, тепленька! Не замерзла бы! – слышится снизу.

– И впрямь вода не горяча!.. Што за притча!.. Остыла, что ли… – слышны голоса на стене.

Между тем, на стене, ближе к Троице, творилось что-то необычайное. Там приставлен был сплошной ряд лестниц и по ним быстро, но бесшумно взбирались на стену казаки и стрельцы.

Слышен был шепот и сдержанный смех.

– Давай руку! Так, так, взлезай!

– Соколики! Сюда! Сюда! – слышались бабьи голоса. – Мы вас давно ждем.

Слышны поцелуи, радостный говор.

– А где батюшка Степан Тимофеич?

– Уж он в городе… Город наш!

Астрахань взята была без выстрела. Оказалось, что все втайне было подготовлено для приема Разина и его войска. Согласники его составляли большую часть населения города: и посадские, и стрельцы, и холопы, все ждали его, как своего спасителя, милостивца, защиту от бояр, от приказных, от детей боярских и всякого начальства. Тот трехтысячный отряд, который был отправлен против казаков с князем Львовым, сдался Разину без боя и потерял только своих голов и сотников, которых Разин приказал перебить и побросать в Волгу.

Князя Львова Разин велел оставить в живых и приказал ему ходить за маленькой калмычкой, за Марушкой, с которой казаки не хотели расстаться.

Когда казаки подошли к Астрахани на приступ, то уж они заранее знали, с которой стороны брать ее: они показывали вид, что начнут штурмовать город с Вознесенских ворот, куда и направились все защитники злополучного города, а между тем приставили лестницы к стене там, где их всего менее могли ожидать. Но там ждали их свои, посадские люди, стрельцы и их жены, а также холопы и базарная, и кабацкая голытьба: они-то и подавали руки осаждающим, когда их лестницы немного не доставали до верху стены. Стрельчихи же вместо кипятку налили в чаны, кадки и перерезы теплой воды, в какой они своих детей купают.

В ночной темноте грянули вдруг выстрелы: это был знак, что город в руках у казаков.

Воевода, сбежав со стены, вскочил на своего карабаха и помчался туда, где он слышал крики торжества. За ним ринулись дети боярские, дворяне и оставшиеся верными стрелецкие головы. Но их ждала там гибель: чернь и казаки бросились на них и всех перебили.

Костька гудошник, заметив воеводу, бросился на него с копьем.

– А! Так я ж тебя ссажу с коня!

Копье вонзилось в живот воеводы, и князь Прозоровский свалился с своего великолепного карабаха. Испуганный конь умчался, а стонущего воеводу какой-то сердобольный старик на своих плечах стащил в соборную церковь и там положил на ковер.

Городские ворота между тем отворили, и вся масса разинцев двинулась в город и затопила площади и улицы.

Начались неистовства, о которых мы говорить не намерены…

Скажем только, что князь Прозоровский самим Разиным был столкнут с раската, и его защитник, Фрол Дура, изрублен казаками в куски…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Разин пробыл в Астрахани три недели, завел в городе казацкие порядки и уничтожил посты, всем велел есть скоромное.

Сдав город Ваське Усу, как своему наместнику, Разин накануне выступления в поход приказал привести к себе сыновей князя Прозоровского.

– Как зовут тебя? – спросил он старшего мальчика.

– Князь Степан, княж сын Семенов Прозоровской,– бойко отвечал мальчик.

– Мудрено что-то, – зло усмехнулся атаман, – и сам князь, и княж сын, да еще и Степан, мой тезка, значит… Ладно… А боярином будешь?

– Буду, – отвечал мальчик.

– Ну, это еще старуха надвое сказала, – снова усмехнулся Разин. – А в казаки хочешь?

– Нет не хочу.

– Молодец! Из тебя будет прок. А тебя как зовут? – обратился он к младшему.

– Сеней, – отвечал робко мальчик.

– Только-то? А тоже, поди, князь и княж сын… А боярином будешь? Высоко пойдешь?

Мальчик молчал.

– Вот что, атаманы-молодцы, – обратился Разин к окружавшим его, – эти щенята высоко пойдут, как вырастут… Пущай же теперь пойдут повыше… только ногами кверху. Поняли? А? Повесить их за ноги!

Двое из казаков распустили на себе кушаки, связали ноги юным Прозоровским, которые от страха не могли даже плакать, и подвесили их с раската… Тут только послышались крики несчастных детей… Личики их затекали кровью…

– Довольно! Тащи сюда щенят!

Их подняли и развязали.

– Ну, тезка, а теперь будешь боярином? Будешь вешать нашего брата? – спросил Разин старшего.

Мальчик плакал и молчал.

– Аспид будет, – заметил Разин, глядя на него. – Туда его, к отцу!

И казаки столкнули мальчика с раската…

– Ну, а этово малыша жаль, – сказал Разин. – А чтоб он не был боярином, все-таки выпороть его! Подымайте рубашонку.

Ребенка тут же высекли ремнем, но слегка.

– Ну, теперь не будешь боярином, – гладя мальчика по головке, сказал Разин. – Сеченый, что за боярин! А теперь отвезите сеченова к матери.

Под раскатом кто-то шел и пьяным голосом распевал:

«Поставлю я келью со дверью,

Стану я Богу молиться,

На красную-горку поститься,

Чтобы меня девки любили,

Крашоные яйца носили.

Или-или, или-или, или!

Крашоные яйца носили!»

– Да это никак поп Никифор? Ах, горемыка!

Это и был, действительно, царицынский соборный протопоп. После ужасной смерти дочери он пристал к казакам и с горя стал пить.


Примечания

По изданию: Полное собрание исторических романов, повестей и рассказов Даниила Лукича Мордовцева. – [Спб.:] Издательство П. П. Сойкина [без года, т. 15], с. 176 – 180.