Логотип Мысленного древа

МЫСЛЕННОЕ ДРЕВО

Мы делаем Украину – українською!

НАУКА

ОБРАЗО
ВАНИЕ

ЛИТЕРА
ТУРА

Письмо на сайт
Версия для печати
Лента новостей (RSS)
Литература / М / Даниил Мордовцев / Историческая проза / Сагайдачный / 7. Беглецы из Острога

Сагайдачный

7. Беглецы из Острога

Даниил Мордовцев

Слова запорожца сделали свое дело.

Когда на другой день утром патер Загайло приказал своим гайдукам вновь закладывать хлопов в свою таратайку для дальнейшей поездки по парафии, ему доложили, что хлопы исчезли – двуногие кони патера как в воду канули. Мало того: дворецкий князя Януша с великим смущением доложил его мосци, своему ясновельможному пану, что ночью из конюшни уведены кем-то любимейшие скаковые лошади его милости князя, что и в городе произошло что-то необыкновенное, потому что ночью из разных заведений князя, в том числе и из типографии, попропадало несколько хлопов. Ходили слухи, что причиной этому был какой-то оборвыш, усатый запорожец, бродивший в городе и подбивавший хлопов к бегству на Запорожье, и что это был эмиссар завзятого казацкого разбойника Конашевича-Сагайдачного, тайно вербовавший молодежь в свои проклятые шайки.

Князя Януша это известие привело в ярость, и он приказал тут же, у самого крыльца своего палаца, разложить «на коберцу» и перепороть «канчуками» нескольких еще не проспавшихся после вчерашней гулянки панков из своей дворцовой шляхты и в то же время велел немедленно отправить отряды городовых, казаков и жолнеров для поимки дерзких беглецов.

Ясновельможные гости князя Януша, ночевавшие у гостеприимного хозяина, узнав о случившемся, очень смеялись над комическим положением почтенного патера Загайлы, которому не на ком было выехать, чтоб продолжать объезд своей парафии.

– Что ж! – лукаво подмигивал князю Вишневецкому Мелетий Смотрицкий. – Сии на колесницах и сии на конях, мы же во имя Господа…

– На палочке? – подсказал князь, не улыбнувшись ни сухими губами, ни холодными глазами.

– По образу пешего хождения – по-апостольски.

– Ну, у апостолов мозолей не было…

– Его мосць хочет сказать – подагры…

Между тем беглецы были уже далеко. Они – знакомый уже нам усатый запорожец Карпо, по прозвищу Колокузни, и два парубка, возившие Загайлу, Грицько и Юхим – пользуясь сном подгулявшей челяди князя Острожского, успели захватить ни его конюшни по отличному коню и к утру выехали из Острога. За городом к ним пристал четвертый товарищ, и хотя он был пеший, добрый запорожец не мог отказать ему в помощи за его послуги и посадил к себе за седло. Четвертый, приставший к ним товарищ, был тот самый худой и высокий наборщик из типографии, который снабжал запорожца типографскими литерами для литья из них пуль.

Утро было несколько пасмурное и свежее. Северный ветерок играл гривами коней, которых беглецы не особенно гнали, отчасти желая сберечь их силы, отчасти же и потому, что езду их замедлял четвертый товарищ: он прибавлял собою лишнюю тяжесть на спину доброго коня. Оставив за собою леса, беглецы вступили в открытую степь, которая тянулась вплоть до Запорожских Вольностей, как назывались фактические владения запорожцев, и переходила во владения крымских татар, хотя настоящей пограничной черты в то время не существовало. Правда, степь эта не представляла еще из себя пустыни, какою она делалась по мере приближения к «Черному шляху» и далее к югу: тут были еще и речки, и озера, и лесные заросли, но жилья уже не видать было, потому что опытный запорожец избирал для своего похода путь, где было наименее возможно встретить живое существо, исключая, конечно, сайгаков, диких туров, кабанов и всевозможной птицы, начиная от уток и чаек и кончая орлами «білозерцами».

Неведомая даль, открывавшаяся перед нашими беглецами, представляла поистине что-то внушающее суеверный страх, особенно для новичков, что-то непостижимое, необъятное. Это была роскошно поэтическая пустыня, наводящая на душу благоговение, священный ужас перед чем-то неисповедимым: но наши молодые беглецы, дальше Острога и ближайших сел ничего не видавшие, чувствовали одно в этой чудной поэзии девственной природы – не то страх, как бы пробегающий по корням волос, не то глухую тоску, щемящую молодое сердце. Ведь ими покинуто все близкое и знакомое для далекого и неведомого! Куда ведет их эта безбрежная пустыня? Не туда ли, где кончается земля, упираясь в небо?

Глянут они на небо – и по небу несутся облака, точно такие же беглецы, как и они, и тоже бегут туда, в неведомую даль, от полуночи к полудню. И ветер туда же клонит, и тырса шумит в этом безбрежном море, нагибаясь туда же, к неведомому полудню. Шумят у опушки степного озерца и лозы, нагибая свои гибкие ветви туда же, куда и их несут послушные ноги коней. Вон вдали показались сайгаки, остановились, подняли свои острые мордочки, глядят сюда, нюхают воздух и, точно чем вспугнутые, убегают туда же, в неведомую даль. Вон пролетает над степью, ширяя в воздухе, белый, широкрылый лунь и тоже исчезает вдали. Вон слетела и закигикала чайка и, сделав в воздухе несколько кругов, опустилась где-то в высокую траву. Впереди выскочил откуда-то зайчик, сел на задние лапки, насторожил длинные уши и стремглав махнул через «высоку могилу» – через курган, через который ветром гонит сухое перекати-поле – и все туда же, в неведомую даль…

А там, еще дальше, что-то чернеется по степи, что-то бродит, точно люди: то нагнется, то поднимется; иногда что-то блеснет на солнце, когда облако перебежит через него, – может быть, это блестят косы косарей, а может – это татары… Страшно становится… А запорожец молчит, покуривая свою трубочку: ему не привыкать к молчанию; по целым неделям иногда приходится запорожцу одному бродить по степи, охотиться на сайгака или тура, или сторожить татар, или ловить рыбу на плавне – и он молчит. Молчат и молодые беглецы… А оно, то черное, бродящее по степи, все виднее и виднее… Страшно становится…

– То, дядьку, люди вон там? – решаются спросить молчаливого запорожца.

Запорожец глянул, выпустил из-под усов дымок – и опять молчит.

– Может, татары, дядьку? – новый вопрос.

– Дрохвы, – вылетает короткий ответ из-под усов вместе с дымом.

И опять настало молчание, такое же полное, как молчалива эта степь. Да и говорить никому не охота. Каждый думает, и каждому думается свое, прошлое, еще такое недавнее, но такое уже далекое.

Солнце перешло уже за полдень; облака уплыли все к горизонту; становилось жарко, и, кони, видимо, притомились, да и напоить бы их давно пора.

Как раз в это время в стороне показались кусты терна и верболоза. Блеснула на солнце полоса воды – то была речка. Увидав воду, кони радостно заржали.

– Ага! Пить захотели… Добре… Заворачивайте, хлопцы, к воде: и коней напоим да попасем, и сами отпочинем, – распорядился запорожец.

– И у меня в горле пересохло, – сказал Грицько.

Привернули к речке. Она тихо и ровно протекала среди пологих берегов, поросших кое-где высоким камышом. По берегу меланхолически бродили цапли; увидав всадников, они испуганно замахали крыльями и полетели дальше. Дикие утки выпорхнули из камышей и с кряканьем понеслись за цаплями.

Беглецы сошли с коней, стреножили их и пустили на траву, которая казалась такою роскошною, сочною и мягкою. Запорожец, как запасливый, достал из своей переметной сумы хлеба, вяленой тарани, огурцов и добрую баклажку водки – «оковиты»: все это ему насовала в «саквы» стара Омельчиха, которой сынок, Одарочкин батько, тоже казаковал где-то, и она без слез не могла видеть запорожца. Сели кружком на траву. Запорожец достал из сакв маленький серебряный «корячок» – чарочку, которую, между прочим добром, он нашел когда-то в сумке у заарканенного татарина.

– Добрый корячок, – сказал он, любуясь чаркой: – стоит татарской головы.

И он налил из баклажки живительной влаги.

– Сторонись, козацькая душа, оболью! – сказал он, крестясь, и опрокинул корячок под богатырские усы, даже не крякнув.

Он налил снова и подал Грицьку.

– А ну, хлопче, вонзи в душу сие копие.

Грицько перекрестился, выпил и крякнул.

– О, чтоб ее! Точно кота в горло посадил, – замотал головою Грицько.

– Ничего, хлопче: твоя душа не мышь, кот не задавит, – утешал его запорожец.

Выпили и остальные молодцы, и у всех на душе как-будто стало легче.

Принялись за огурцы, за тарань. Здесь, у воды, степь не была такою мертвою и молчаливою, какою она была за несколько часов до этого. Коростели задорно трещали в траве; то там, то здесь «хававкали» и «пидьподомкали» перепела, чайки перекликались за речкою, а в камышах где-то гудела глухо выпь – «бугай птица». Распевала в тернах и по лозам мелкая пташка, жужжала и трескотела всякая мелкая живая тварь – всевозможная «комашня».

– А далеко еще, дядьку, до Сечи? – спросил черномазый Юхим, высасывая голову тарани.

Запорожец глянул на него лукавыми глазами и насмешливо моргнул усом.

– Нет, уже близко, – проронил он лениво, – рукой подать.

– А как таки будет?

– Да недели две ходу будет.

Остальные товарищи рассмеялись. Юхим догадался, что это над ним, и сам захохотал.

– Вот поймал облизня, дурный! – похвалил он сам себя.

Лошади забрались в воду и, утолив жажду, фыркали, видимо, довольные своей судьбою.

Грицько, кончив трапезу и помолившись на восток, тоже подошел к воде, прилег на берег грудью, припал ртом к реке и стал пить, лежа.

– Не пей так, хлопче, татары поймают, – остановил его запорожец.

– А как же, дядьку? – спросил Грицько, поворачивая голову.

– Пей горстью, по-казацки.

Скоро все кончили трапезу, помолились, напились воды из речки, убрали припасы, связали лошадей поводами друг с дружкой и пустили на одном аркане.

– Теперь отпочинем, – скомандовал запорожец.

Молодежь, повалившись на животы и уткнув носы в шапки, тотчас же захрапела: бессонно проведенная ночь дала себя знать.

Не спал один запорожец. Растянувшись носом к небу, он, глядя в бесконечную синеву, посасывал свою трубочку и думал, о чем только может думать запорожец… Далекая беленькая хатка за Сулою, вся в зелени… Зеленые вербы у ставка… Под вербами сидит девушка; глубоко наклонив голову и тихо напевая, она что-то шьет… На том боку, за Сулою, у опушки темного леса казак траву косит и часто поглядывает туда, где шумят вербы над черною, низко склоненною головою с васильками в волосах… Потом на этой черной головке, над бледным как стена лицом, золотой венец, поют «Исаия ликуй»… А молодой казак, что косил траву за Сулою, смотрит издали, из толпы, на это бледное под венцом лицо, и кажется ему, что у него сердце вырезывают – вырезывают и поют «Исаия ликуй»… А там Запорожье – не слыхать ни женского голоса, ни «Исаия», не видать милого, бледного лица – одни хмурые, усатые лица товариства… Днепр голубой, еще более голубое море, и голубое и бесконечное небо…

Козлов город, Кафа, Синоп, Трапезонт – галеры, невольники…

Все это в полусонной дреме грезится запорожцу. А трубочка посипывает, потухла, – глаза сон смежает…

Вдруг где-то отдался как-бы далекий собачий лай…

Запорожец открыл глаза; лай повторился, сначала как бы с одной стороны, потом с другой… Запорожец приподнялся на локте, вслушивается, – ничего не слыхать… Он тихо приподнялся сначала на колени, осмотрелся кругом, – ничего не видать… Опять ветром донесло откуда-то собачий лай… Запорожец встал на ноги – голая, бесконечная степь, да кое-где курганы… Через один из курганов пронеслись темные точки – это сайгаки… Это недаром – они вспугнуты кем-то…

На берегу, где отдыхали беглецы, росла старая ива. Запорожец, цепляясь за ветви, взобрался на самую вершину дерева и окинул глазами степь. То, что он увидал, заставило расшириться его маленькие зрачки…

Он быстро слез с дерева и стал расталкивать заспавшихся товарищей.

– Хлопцы, вставайте живей… За нами погоня…

– Что? Что, дядьку? Пан?.. Загайло?..

– Вставайте, стонадцать вам чертей! За нами гоны!

– Гоны? Ох лишечко! Что нам делать?

– На коней зараз, дядечку!

– Э! Поздно на коней… надо в воду.

– Как в воду, дядьку? Вот беда!

– В воду! Топиться – стонадцать коп чертей!

– Батечки! Мы, может, еще убежим….

Лай собак послышался теперь совершенно явственно. Молодые беглецы в ужасе смотрели друг на друга безумными глазами: они узнали издали голоса гончих собак князя Острожского – от них не уйти.

Запорожец между тем бросился к сухому прошлогоднему камышу, торчавшему у воды из-за зелени молодого, достал нож, срезал четыре самых толстых камышины, обрезал их наскоро, продул их так, что воздух проходил свободно, и воротился к товарищам, растерянно топтавшимся на месте.

– Возьмите вот это по камышинке…

– На что, дядьку?

– Стонадцать коп чертей! Слушайте: возьмите по камышинке в рот, да и прячьтесь в воду промеж осокою, либо меж очеретом – так с головою и прячьтесь, чтоб головы не видно было с берега… Хоть день просидеть можно под водою… Мы так от татарвы прячемся…

Молодые беглецы жадно ухватились за камышинки и дрожащими руками стали совать их в рот и дуть. Утопающие хватались за соломинки…

– Да глядите, чтоб один конец камышинки был во рту, а другой над водою, а не в воде, а то вода в рот польется, тогда – стонадцать коп – все пропало.

Погоня приближалась. Слышны были голоса людей, конский топот и веселый лай собак. Заржали лошади беглецов – узнали, что свои близко; им отвечали ржанием оттуда.

Запорожец что-то вспомнил: он бросился к терновому кусту, отломил несколько острых колючек, метнулся к спутанным лошадям, быстро распутал их, отвязал от аркана и, ткнув под потники каждой по нескольку колючих игл, хлестнул каждую нагайкой. Лошади, почуяв острую боль от терновых колючек, как бешеные, понеслись по степи.

Погоня была близко.

– Полезай в воду, стонадцать коп!

Беглецы бросились к воде, держа во рту камышинки и крестясь.

– В камыши! Бредите в камыши! – распоряжался запорожец, таща с собой в воду все свое имущество.

Беглецы погрузились в воду. Видно было, как на поверхности взволнованной речки двигались и дрожали камышинки, выскакивали из воды пузыри; потом все сгладилось. Только зная, где каждый из беглецов погрузился в воду, можно было бы после долгого наблюдения заметить, как между зелеными тростниками свежего камыша дрожали и как бы двигались сухие камышинки, торчавшие из воды.

Последним вошел в воду запорожец, огляделся кругом, чихнул, помянул «стонадцать коп чертей» и скрылся под водою.

– А далибуг, пане, я сам видел, как он бросился в воду, – послышался, вместе с конским топотом и собачьим лаем, сиплый голос.

– Галганы, пся крев, далеко не могли уйти, – отвечал другой голос.

– А, пся вяра! Рыбу и огурки ели – вот и следы…

Погоня подскакала к самой воде. Собаки, обнюхивая землю и рыбью шелуху с костями, заливались звонким лаем и выли. Они чувствовали, что добыча тут, но не видали ее.

– Пиль! Пиль! Шукай, Ментор, шукай! – понуждали собак.

– Они тут, – лови их, псю крев, лови, Огар!

Собаки бросились в камыши, в кусты, лезли в воду, лаяли на иву. Ментор, чуя добычу и угадывая даже, где она, кружился по воде, захлебывался, фыркал. Но он не умел нырять.

Некоторые собаки переплывали через речку, обнюхивали противоположный берег, но, находя, что следы там исчезали, возвращались назад.

– Они тут – им некуда было уйти.

– Проклятые хамы в воде сидят: они это умеют делать.

– Что хамам делается! Они, как выхухоль, и в воде могут жить.

– А не ускакали ли они, пане, на лошадях? Я видел, как они понеслись по степи.

– То одни кони, без людей: я сам видел.

– Все-ж надо, пане, поймать княжеских коней: сто мосць князь очень дорожит ими.

– Знаю! Вон сколько перепорол за них нашего брата шляхтича!

– Коней и пан Сондач с своими жолнерами поймает.

Если бы преследующие наших беглецов внимательнее смотрели на воду, они увидели бы в одном месте, как там дрожала и ходенем ходила по воде сухая камышинка, стоявшая торчмя, как она нагибалась, снова вставала, как выходили из воды пузыри… Они видели бы, как камышинка выскочила из воды, покружилась на месте и тихо-тихо поплыла вниз.

– Нет, это черти, а не люди – именно, в воду канули!

– Да, они, пане, потонули наверное.

–Нельзя же не захлебнуться: столько времени под водою!

– Этих проклятых схизматиков ни огонь, ни вода не берет!

– А! Вон одного коня поймали – ведут…

– Как он бьется!.. Точно бешеный, далибуг, бешеный…

В это время в воде, в том месте, где недавно выскочила сухая камышинка, что-то забарахталось, зашлепало водой… Показалась рука, голова… Собаки залаяли и кинулись в воду.

– Видал, пан? Там что-то из воды показалось…

– Рука… голова… волосы…

– Где, пан видел?

– Вон там, где Огар ищет.

Но там ничего опять не видно было: руки и волосы исчезали под водой… Собака вертелась на том месте и выла.

– Надо, пане, поискать там.

– Разденься, Яцек, пощупай там саблей.

Один жолнер разделся и побрел в воду, держа перед собой саблю. Вдруг он споткнулся на что-то и в испуге бросился назад…

– Езус-Мария, там что-то лежит мягкое…

– Ну, тащи из воды – увидим.

– Как же, пане?.. Оно… может, оно…

– Тащи, собачий сын, а то палашем покормлю!

Яцек, бормоча молитву, побрел снова, нагнулся, нащупал что-то и потащил. Скоро из воды показалась штанина синих шаровар, сапог…

– Тащи, Яцек, тащи!

Показались руки, бледное лицо с закрытыми глазами… Это был Хведор Безродный. Собаки обнюхивали его и выли.

Все приблизились к утопленнику, который лежал на берегу головой к воде, разметавши руки.

– А! Это друкарь из княжеской друкарни… Утонул, бедный хам…

– Не бегай… Туда схизматику и дорога…


Примечания

По изданию: Полное собрание исторических романов, повестей и рассказов Даниила Лукича Мордовцева. Сагайдачный: повесть из времён вольного казачества. – [Спб.:] Издательство П. П. Сойкина [без года], с. 51 – 60.

Предыдущий раздел | Содержание | Следующий раздел

Понравилась страница? Помогите развитию нашего сайта!

© 1999 – 2018 Группа «Мысленного древа», авторы статей

Перепечатка статей с сайта приветствуется при условии
ссылки (гиперссылки) на наш сайт

Сайт живет на

Число загрузок : 848

Модифицировано : 22.01.2016

Если вы заметили ошибку набора
на этой странице, выделите
её мышкой и нажмите Ctrl+Enter.