Глава тридцать вторая. О том,
как расстроились все мои намерения
и я очутился опять в полку
Г. Ф. Квитка-Основьяненко
…Вошедший ко мне в комнату какой-то господин приветствовал меня следующими словами:
– Вас ли я, наконец, вижу, любезнейший мой Петр Степанович? Узнали ли вы старого знакомого?
Всматриваюсь долго в него. Мне кажется, что я его как-то знаю, и при этом воспоминании мне стало и весело и грустно; детство мое пришло мне тотчас на мысль; но не мог узнать пришедшего. Наконец он сказал:
– Неужели вы не узнаете бывшего поверенным у вашего опекуна и управляющим в вашем имении?
Тут только я узнал его и, быв в радостном состоянии души, ласково принял его. Он весьма доволен был, видя меня здорового, и поздравлял с достижением совершенных лет и офицером. Спрашивал, что я, приехав в отпуск, намерен предпринять. Я рассказал ему, с какою целию приехал, как располагал взять имение у опекуна, но, увидев прелестную дочь его, переменил намерение и готов на большие пожертвования из имения, лишь бы получить согласие родителей ее на брак наш.
Поверенный, выслушав меня, покачал головою и сказал:
– Как умел этот человек вмешаться в судьбу вашу и как постоянно преследует вас почти от самого сиротства вашего! Выслушайте меня с большим вниманием: я представлю вам в настоящем виде все сатанинские умыслы опекуна вашего, от которых вы можете погибнуть навсегда, если не станете сей же час ему противодействовать.
Не быв ни по чему родственником матушки вашей, он, по кончине ее, сам написал якобы от нее письмо к себе, коим будто бы она поручает вас и имение его попечению с устранением от всякого участия всех ваших родных и в особенности сестры матушки вашей. Письмо это представил он в суд, где, без всякой справки и поверки с почерком покойницы, засвидетельствовали, что подлинное подписано точно рукою умершей, и он остался единственным опекуном.
При описи имения, чего только нельзя было взять, то оставлено, а прочее все расхищено и раздарено, начиная от председателя опеки до последнего сторожа. Приезд тетушки вашей порасстроил его, и он, платя значительные куши из имения вашего, выиграл процесс, по коему устранили ее и всех родных ваших от всякого вмешательства по имению вашему и лично к вам.
Тут он начал действовать неограниченно: по всем деревням управление подчинено было одной здешней опеке; задобрив членов ее, он подавал отчеты, какие хотел; всю оставшуюся еще значительную движимость представил, за ветхостию и негодностию, продать; ему позволили, и он продавал свою всю старую ветошь, а годное взял на обмен себе или раздарил кому следовало.
Таким образом, у вас не осталось ни драгоценных, ни золотых и серебряных вещей, ни мебелей, ни экипажей, одним словом – ничего, что у матушки вашей, от старинного дворянского дома происходящей, было в изобилии. Заводы: конной, рогатого скота, овечий – все это переведено к нему под предлогом, что на все то требовалось ежегодно больших издержек; о прибыли же от тех заводов он скрывал. Теперь на счет ваш лично: условясь с мошенником-французом, содержателем пенсиона, на учение и содержание ваше показал ужасные суммы.
При выборах он успел схватить место уездного судьи, ввел в процесс нового предводителя, который и должен по делам жить в Москве долгое время, а опекун ваш, за предводителя управляя опекою, делает что хочет. Члены, получая от него кое-что из крупиц, падающих от роскошной трапезы его, остаются довольны и во всем с ним согласны. Опека или, правильнее, он утвердил все отчеты и долги, сделанные для вас…
– Какие долги? – вскричал я, ужасаясь всего слышанного.
– Долги, сделанные для вас и по вашему же требованию. Вы из полка присылали к нему требования денег с тем, что если в экономии нет, то вы уполномочивали его занять на счет ваш. Денег в экономии никогда не было, и он занимал у жены своей. Вы, по его же руководству, присылали расписки бланковые, что «означенное число денег от опекуна вы получили»; а он в расписке выставлял сумму вдесятеро против посылаемой вам. Таким образом, сумма с процентами накопилась значительная; описана деревня в 500 душ и представлено к продаже.
Эту деревню купит жена его. Сверх сего опека, усматривая из отчетов опекуна несомнительную наклонность вашу к мотовству, заключила, чтобы имения вам не отдавать в управление никогда и ни в каком случае, а оставаться ему в заведывании того же опекуна; о чем представлено на утверждение высшего начальства и в чем опекун надеется успеть.
Но на случай неудачи, когда судьба послала вас ему в руки, он выписал для содействия жену и дочь. Последней приказал навязаться вам на шею и довести, чтобы вы на этой дуре женились; причем он возьмет с вас акт, что вы все, им доныне по опекунству сделанное, утверждаете и поручаете ему быть опекуном вашим навсегда, а молодой жене своей укрепляете триста душ; все эти бумаги изготовлены, и завтра принудят вас подписать их…
– Я очень согласен, – вскричал я, – и больше сего подпишу, лишь бы мне достигнуть счастья обладать их прелестною дочерью…
– Помилуйте вы меня, Петр Степанович! С чего вы взяли, что она прелестна? – Тут он очень сильно доказал и решительно уверил меня, что она не только не хороша, но и безобразна как лицом, так и несвойственным женщине высоким ростом и толщиною, что она старее меня пятью годами, что она не меня любит, а здешнего частного пристава; в доказательство чего показал мне письма ее, в которых она клянется, что хотя выходит за меня (придав мне при этом случае прозвища, мне неприятные) по богатству, но всегда будет любить его, и для принятия в том уверения звала его в этот же вечер к садовому плетню.
– Вот, Петр Степанович! – заключил поверенный. – Вы тут ею восхищались, а она, обнимаясь с вашим соперником в эту минуту, смеется над вами…
Признаюсь, последнее открытие меня зарезало!!!
– Что же вы хотите предпринять? – спросил поверенный, видя меня стоящего с поднятыми руками и с открытым ртом от изумления.
– Я хочу завтра показать ей это письмо и уличить в неверности…
– Совсем не то! Бросьте негодницу, а примитесь действовать на опекуна. Вот заготовленное от вас прошение: в нем вы доказываете, что вам уже давно минуло 17 лет, и требуете отдать имение вам. Извольте рассмотреть бумагу, завтра подпишете и подадите; я же вам во всем помогать буду. Имение на днях возьмем, и я примусь отыскивать расхищенное, и даю вам честное слово, что опекун до последней нитки за все вам заплатит.
Тут я остановил его, уличая, что мне известно, что опекун все дела производил по его наставлению… Он не отрицался и в оправдание свое говорил, что он принадлежит к классу поверенных; а каждый поверенный действует в пользу того, кто более платит ему, и что при хорошей плате поверенный даже обязан действовать не к прекращению процесса, а к продолжению его. Опекун с первых еще пор начал его обсчитывать, а потом и удалил; теперь же он, узнав о приезде моем, предлагает мне свои услуги против опекуна за условленную, по выигрыше, цену.
В этом пункте мы скоро согласились, и он оставил меня, обещав завтра утром прийти сделать мне дальнейшие наставления.
Долго я не мог уснуть!.. Опекун действиями своими мало меня тревожил; но меня мучила неверность Малаши!.. В бешенстве я вскакивал с постели, воображая счастливого частного пристава, гуляющего с нею в эту пору… Наконец сон одолел меня.
Я был разбужен человеком, принесшим мне в богатом приборе чай… Рассматривая вещи сервиза, я воображал, что, конечно, они все из моих отцовских… Человек мне сказал, что чай изволила прислать сама барыня, а барышня-де поручила пожелать мне доброго утра, и чтобы я скорее приходил к ней, а до того прислал бы ей обещанное письмецо.
Чай выпил я весь и барыне ни слова не поручил сказать, а к барышне отправил одно из писем ее, писанных к частному приставу, где она ужасно смеется надо мною и, отправив меня на квартиру, вчера назначает свидание с своим милым. Внизу я только и написал: «Изменщица! вероломная!»
Да. Знай наших!
После такого решительного моего поступка скоро пришел поверенный и, наставив меня, как подписать прошение и что мне при каком случае говорить следует, отпустил меня, а сам остался в квартире ожидать, чтобы вместе со мною ехать в деревню.
К счастию, Макар Тимофеевич был уже в присутствии. Вот любопытно было видеть его, как он посмотрел на меня, вошедшего в присутствие и подающего ему бумагу!.. Но когда начал читать!!! каждый волосок на голове его не только зашевелился, но запрыгал и заплясал; все мускулы лица двигались, каждый в различные стороны; сам же весь трясся, исчерна позеленел… Читал очень долго и, кажется, не видел, что читает… вдруг вскрикнул:
– Зачем вы беспокоите суд? Это прошение следует в опеку, а мы теперь занимаемся делами уездного суда. Выдьте отсюда и ожидайте, пока откроется присутствие опеки…
Я вышел в комнату, где занимались писцы, и сквозь стеклянную дверь видел, как опекун несколько раз перечитывал поданную мною бумагу: то тряс ее в руках, как будто хотел изорвать, то ходил по комнате в большом размышлении… наконец принялся что-то писать, поглядывая часто в мою бумагу; потом, вышедши, приказал отнести одну бумагу в полицию, а записку к жене. Увидев меня, отозвал в сторону и настоятельно убеждал, чтобы я просьбу принял обратно, увещевая меня не заботиться управлением имения, что это беспокойно, что управители будут меня обманывать и разорять, а что он готов всем жертвовать для пользы своего любезнейшего зятя… Тут, усмехнувшись, промолвил:
– Видишь, я все знаю; возьми же назад просьбу, пойдем и тотчас сделаем сговор… Счастливчик!
Собравшись с духом, я решился сказать ему, что вовсе не думаю жениться на его дочери.
Тут он вскрикнул и уверял, что насильно меня женит, потому что я сделал ей любовное объяснение, нарушил ее спокойствие…
Но я и тут не струсил, а сказал прямо, чтобы отдал ее за частного, с коим она любится, и получаемые от него письма хранит у себя, а ее к нему – вот они… – примолвил я, бросив связку их к ногам его.
Этим я поразил совершенно опекуна. Он долго не находился, что ему делать и даже что сказать. Наконец поднял письма и, не рассматривая их, спрятал к себе и, скрипя от злости зубами, спросил:
– Хотя признайся мне, кто тобою руководствовал, кто присоветовал так действовать?
– Мое благоразумие, – отвечал я решительно, как наставил меня поверенный.
Он посмотрел на меня с сомнением, как будто говоря, что его не находил во мне никогда, и, нахмурясь, сказал:
– Я непременно доищусь, а просьбы твоей не приму.
– Если не примете, – отвечал я также не от себя, – то я сейчас посылаю с эстафетой к наместнику и опишу все…
– Так хорошо же; вот твое прошение. Возьми и подавай. – Вместе с сим он вошел в присутствие, а за ним и я и подал опять прошение.
Опекун, как будто в первый раз его увидев, прочел бегло и подал своему заседателю, который читал внимательно, с расстановкою; потом взял перо, хотел подписать.
– Что вы делаете? – вскричал опекун.
– Подписать, да и со стола долой, чтоб бумага без решения не оставалась, – отвечал заседатель.
– Прочитайте прежде.
– Я всю прочел.
– Зачем же вы будете ее подписывать?
– Да растолкуйте мне: это мы пишем или к нам пишут?
– Это поданная просьба: прочтите и скажите по ней свое мнение, – сказал опекун, досадуя, что эта сцена происходила при мне.
– Мнение? – сказал заседатель, вертя бумагу. – Да я с вашим мнением согласен…
Опекун, кусая губы от досады, надписал что-то на просьбе и сказал:
– Прежде должно, записав, доложить.
– И, конечно, доложить, – подхватил заседатель, – без доклада нельзя. Передать ее секретарю.
– Извольте оканчивать присутствие до первого часа, – сказал опекун товарищу своему, – а мне есть дело в полицию. Пойдем, г. офицер, со мною.
Подписав какую-то бумагу, взял ее с собою и вышел. Я шел за ним в недоумении, что мне придется говорить и как действовать, потому что все уроки, данные от поверенного, мною были израсходованы.
Перешедши коридор, мы вошли в особое присутствие. Опекун сел на первое место и, держа принесенную с собой бумагу, начал говорить:
– Господин офицер! Вот дворянская опека сейчас сообщила мне, что вы, прибыв из полка, ведете себя неблагочинно и не прилично званию вашему. Вдались в ябеду и обременяете присутственные места недельными и глупыми просьбами, к стыду вашей фамилии. Как же срок отпуска вашего приближается, и опека, у коей вы находитесь на попечении, опасаясь, чтобы вы не наделали еще более непристойных поступков, требует от меня, как от городничего, отправить вас немедленно к полку, и для того извольте, сударь, ехать, – прикрикнул он на меня громко и грозно. – Лошади у крыльца, имущество ваше уложено, денщик готов. А чтобы вы не уклонились от своей дороги, то вас будет препровождать надежный унтер-офицер.
Где же правда? Опекун, Макар Тимофеевич Буйский, донес на меня председательствующему в опеке Макару Тимофеевичу Буйскому, а он предписал Макару Тимофеевичу Буйскому выслать меня в полк!
Я еще приосанился и вскрикнул:
– Но я не хочу ехать!
– Как? – заревел опекун в сильном гневе, – так вы противитесь власти? Я градоначальник! Я обязан оберегать общее спокойствие. Сейчас отправлю вас, как возмутителя, за строжайшим караулом в полк.
Признательно скажу, что тут я струсил, и тем более, что поверенный, не предвидя такого оборота дела, не наставил меня, как при этом действовать. Видя же, что трудно мне против него спорить, извиняясь, сказал, что не имею ни копейки денег на дорогу.
– Вот сто рублей, – сказал он, вынимая из кармана сверток ассигнаций, по-видимому поступивший к нему в то утро по части какой-нибудь из четырех его должностей, и, отделив мне из них сто рублей, продолжал: – я сочтусь с вашею опекой. С богом! Лошади готовы. Где унтер-офицер препровождающий?
– Здесь, ваше высокоблагородие! – вскрикнул страшного роста усач в мундире, в сумке и с огромным тесаком.
– В путь! – закричал опекун-предводитель-судья и городничий.
Страшный усач, сказав мне: «Извольте, ваше благородие!», повел меня к повозке. Сели – и помчались, подлинно, что есть духу.
Прощай, Малаша!..
Примітки
Частный пристав – начальник поліції невеликого адміністративного району.
Тесак – штик, який у деяких військових частинах Росії носили окремо від гвинтівки, на поясному ремені.
Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 101 – 107.