Глава тридцать первая. В которой описывается, как я пред обожаемым предметом открылся в любовной страсти
и получил взаимность

Г. Ф. Квитка-Основьяненко

По приходе моем в дом скоро вышла ко мне моя Малаша.

Обожаемая мною сегодня показалась мне еще прелестнее, нежели вчера. В полной радости, что мне так скоро досталось быть наедине с моим предметом, я не мог ни о чем говорить, а только улыбался и вздыхал. К счастью, моя богиня сама начала разговор, спросив меня:

– Исполнилось ли то, чего я вам пожелала? Каково вы провели ночь?

– Славнехонько, Маланья Макаровна! – отвечал я смеясь. – Как лег, так и уснул словно убитой. Сам чувствовал что храпел, да не было мочи проснуться. – Тут решился закинуть разговор поближе к цели и начал модным словцом: – Апрапо! Вы не пугаетесь, когда ночью близ вас кто храпит?

– Никак нет-с! – отвечала она ласково и глядя на меня понявши, к чему я ее спросил. – Я и сама крепко храплю, инда няню разбужаю.

Слыша от нее такие речи, которые все дело почти решили, я пришел в такой восторг, что тут же хотел приступить к объяснению, но в самую ту пору вошла мать моей Малаши и засыпала меня ласками.

Повторив все похвалы своей дочери и снова исчислив все приданое, которое она поспешает кончить, потому-де, что девки зреют как грибы, «и я, – продолжала она, – вот не успею оглянуться, а Малаша и подрастет, а тут и женихи набегут. Без приданого же никто не возьмет». Потом вдруг начала приставать ко мне, отчего я скучен, задумчив, и что, верно, есть у меня какие-нибудь мысли, так бы не скрывался, а открылся бы ей, как матери, и что она будет содействовать моему желанию.

Находя, что не к речи мне открываться прежде матери, я на все расспросы только и отвечал:

– Ничего-с… никак нет-с… так-с… после узнаете-с…

К обеду собрались обыкновенные гости; за столом посадили меня подле Малаши. Что она кушала, то и я ел; в чем отказывала, того, хотя к крайнему сожалению, я не брал. Потом она, скатав шарик, спросила меня:

– Что бы вы с этим шариком сделали?

Я тотчас смекнул, в чем дело, да рассудил подняться на аллегории; вот и говорю:

– Выкинул бы за окно.

– Это я, – сказала она.

– Неправда-с! – отвечал я.

– Будь я каналья, – отвечала она, – если не на себя я задумала. Так вы бы меня за окно?

– Ах, не подумайте того, – сказал я, вздохнув, – я бы вас не только за окно кинуть, но желал бы иметь своей повелительницей, а самому быть вечным вашим рабом. Сказал же я таковой ответ ради боязни, чтобы вы не загадали на свою служанку и чтобы я в дураки не попал. Вот загадайте же теперь на себя, так увидите, что я скажу.

Она загадала, а я и брякнул:

– Поцеловал бы его.

– Это я, – сказала она и покраснела вся.

– Желаете же ли вы этого? – спросил я с большою робостью. – Что же вы молчите?.. А?.. скажите же?

– Кто молчит, так тот, может быть, больше желает, нежели тот, что говорит… – едва могла проговорить и – сызнова покраснела!..

Ах! как она тогда была прелестна!..

Посматривая на нее с восхищением, думал я себе: «Погоди-ка, моя красавица! как я примусь порядком изъясняться, так ты еще и не так покраснеешь…» Тут встали от стола.

Прочие гости тотчас уселись играть в карты, а в другую комнату, к нам, принесли клавикорды, за кои моя красавица тотчас и села; а мать, узнав, что я играю на скрипице, приказала отыскать хотя какую-нибудь и просила меня аккомпанировать Малаше. Наладив скрипицу, вот мы и начали играть модную песню, обоим нам известную; «При долинушке стояла».

Расправной судья, сидевший за ломбером, закричал: «Маланья Макаровна, матушка! одолжите припевающе». И моя богиня, не отговариваясь, немедленно запела громким, звучным голосом. Тут начали ей подтягивать – и составился хор на славу: мать, сколько ни силилась, не могла выкрикнуть против дочери и потому только вторила; из другой комнаты расправной судья покрывал дискантов своим резким, в дьячковском вкусе тенором; казначей хотел петь басом, но за недостатком голоса только шипел; опекун же вместо флейты насвистывал громко и подпускал кое-где трели с вариациями; а я, желая отличиться пред обожаемою особой, так резво нарезывал на скрипице, что под конец и квинта не выдержала.

Проиграв эту песню, Малаша среди отдыха спросила меня, не знаю ли я какой новой песенки? Военные-де на это мастера: если чего не имеют, так и сами сочинят. Я сказал, что перед моим отъездом явилась в полку модная песня, но голоса е не знаю, а только слова: «К тебе любовью тлею». Сказал ж я спроста и без умысла; а она, как девка не промах, тотчас на замечание и отвечала: «А у нас теперь модная песня «Я твой стон внимаю» – и при этом прищурила глазки свои так прелестно, что их вовсе стало не видно и как будто их на месте никогда не было. А что я почувствовал?.. представляю судить всякому.

– Еще просим, еще! – раздалось от играющих в карты и мы заиграли: «Как у наших у широких у ворот», и хор на аккомпанировал. Я, желая отличиться, просил позволения разыграть четыре знаемые мною вариации на эту песню, и моя Малаша принялась аккомпанировать; но как-то у нас не было гармонии, или просто ладу: либо у меня останутся такта четыре от колена и она меня ожидает, либо я, отыграв свое, жду пока она кончит. Сколько ни хлопотали, не могши наладить бросили музыку.

В таких и тому подобных веселых занятиях проводили мы и часть вечера, как Малаша пошла к буфету; я благим матом за нею, чтобы не упустить случая поскорее открыться в любви. Смотрю… в буфете никого нет, а она стоит в углу и от смущения закрыла лицо рукою. Я живо подскочил, схватил е прелестную ручку и давай целовать страстно…

Она вздохнула… и проговорила:

– А о шарике вы и забыли?

– Как забыть! – сказал я. – С вашего позволения… – напечатлел на ее прелестных устах сладкий, страстный поцелуй… не один… не десять… о блаженство!..

…И она меня целовала…

Упоенный счастьем, я ей уже прямо сказал: «Не подумайте моя прелестная, чего худого; я чрез законный брак хочу вами обладать».

– А как же иначе? – отвечала она. – Я бы вас, душенька, ни за какие деньги не полюбила, если бы не знала, что вы на мне женитесь.

– Так пойду же я к родителям вашим и упаду к ногам.

– Нет, душенька, сегодня не падайте, а идите домой; мне хочется поранее лечь, и вы также отдохните хорошенько. Завтра утром лишь скажете, так все и кончится. Авось, завтра и обвенчают; у нас все готово. Прощайте, душенька! Напишите мне любовное письмо и пришлите сегодня. Я люблю их получать. Прощайте!..

Насладившись взаимными поцелуями, мы расстались. Пришед на квартиру, я подумывал приняться за сочинение любовного письма к моей богине, начал собираться с мыслями, с словами, как вдруг…

Примітки

Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 98 – 101.