Глава первая.
О том, как я родился и как остался сиротою

Г. Ф. Квитка-Основьяненко

Я, Петр Степанов сын Столбиков, в роде своем не последний, от армии отставной прапорщик, помещик в Саратовском, Тамбовском и Воронежском наместничествах, ныне, в исходе осьмнадцатого столетия, приступил к исполнению давнишнего моего намерения написать похождения жизни моей – и, собравши в памяти все бывшие со мною происшествия, имея свободное время и благоприятные, не тревожащие меня обстоятельства, начинаю.

Родился я, как значится в фамильных записках, 1767-го года, мая 18-го дня. Рассказывали мне, что в младенчестве моем матушка, лаская меня, называла: «Земляничка моя майская»; а батюшка, глядя на меня, иногда проговаривал: «В мае родился, будет целый век-де маяться». Родительские предвещания даром не проходят.

Отца лишился я в самом детстве. Вспоминаю несколько, и то как будто во сне, что меня держали на руках, а худой, бледный человек, лежа в постели, протягивал ко мне руку и что-то говорил. После мне рассказывали, что это был на смертном одре отец мой, благословлявший меня в последние минуты жизни своей…

Матушку же мою довольно помню и теперь прекрасные черты лица ее живо представляю себе. Как единственного сына, она любила меня нежно; сама обучала читать, в чем я, конечно, успевал, потому что после каждого учения она ласкала меня, называла «умницею» (подобного названия я уже во всю жизнь свою, даже и от жены моей, не слыхивал), и когда приходил к нам священник наш, матушка всегда хвалилась ему, что я учусь хорошо. Больше некому было ей хвалиться, потому что из соседей к нам никто не ездил, коих хотя и много было в окружности, но матушка с ними вовсе не зналась. Несколько семейств, хотя изредка, приезжают, бывало, к нам, и матушка любила их, но как они жили не так близко, то и не могли часто навещать нас, матушка же вовсе никуда не выезжала.

Бедненькая! она часто плакала, и когда я спрашивал у нее, кто ее обидел, что она плачет, то она, лаская меня, говорила: «Я оттого плачу, что ты, Петруша, мал. Вырастешь, будешь здоров – и ты только уймешь мои слезы». Как я хотел вырасти скорее! Каждый день замечал, не прибавилось ли во мне роста?

Я успевал в чтении и выучивал по нескольку стихов из сочинений наших отличных и, конечно, навсегда славных стихотворцев; Сумарокова и Хераскова. Сочинения первого матушка любила читать – и всегда, бывало, плачет от них; а мне нравились его остроумные, неподражаемые притчи. Когда я хорошо проговаривал выученные мною стихи, тогда матушка, сверх ласк, кормила меня сладостями и, открыв свое бюро, заставляла играть на устроенном в нем органе, отчего приходил я в большой восторг, целовал ее и не знал, как выразить мою благодарность. Это бюро я помнил всегда – и как со временем кстати вспомнил!

При этом случае матушка, бывало, рассказывает, что это бюро батюшка привез из чужих краев; что у нее есть много таких славных, дорогих, редких вещей, еще от предков моих идущих; что все это увижу я, когда вырасту, выучусь всему, возвращусь к ней из службы, и тогда она все отдаст мне – и вещи, и дом, и серебро, и имение, и все, все; «а сама только буду утешаться тобою». Так оканчивала она речь свою, продолжая ласкать меня.

На десятом году возраста моего матушка сделалась больна и не вставала с постели. Привозили какого-то лекаря… Я ничего не мог рассудить порядочно… Наконец матушка не отпускала меня от себя… и в один день, окруженная только своею прислугою, что-то говорила слабым голосом и вдруг, прижав меня к себе, скончалась!

Вот тут-то пошла суматоха!.. Вскоре прискакал к нам в дом какой-то господин в красном мундире, и несмотря, что тело матушки лежало в зале на столе и при нем читали молитвы, он тут же кричал на матушкиных людей как на собственных, рассылал их по разным местам; ходя по дому, курил трубку, как будто у себя; отпирал комоды, шкафы, ящики, и из них выбирая кое-что, клал в карманы и прятал в свою шкатулку, а потом принялся все без разбора печатать, крича: «Что еще печатать? Говорите».

Испугавшись, чтобы он и меня не запечатал, я уходил и прятался от него; но – спасибо ему! – он хотя и видел меня, но не спрашивал обо мне и не обращал ни малейшего на меня внимания. Сам же он много занимал меня как суетою при распоряжениях, так и потом, когда спросил бутылку рома, выкушал его с чаем, и тут же в зале, при теле матушкином, свалившись, уснул и так храпел, что я, несмотря на увещания дядьки моего, хохотал от всего сердца.

Вечером, когда я прочитывал свои молитвы и няня наставляла меня при молитве за упокой батюшки помянуть матушкино имя, то мне сделалось чрезвычайно грустно и я горько плакал. А когда няня, видя мои слезы, примолвила: «Еще не так, голубчик ты мой, заплачешь, как начнут опекать тебя, сироточка мой!» – «Опекать? – подумал я, – это значит: распекать, жарить»… тут, не вспомня сам себя от страха, бросился в постель и, дрожа всем телом, представлял себе все ужасы, когда начнут меня опекать.

Очень рано утром я уже был подле покойницы. Красный господин тут же на диване лежал нераздетый. Наконец он проснулся и принялся за распоряжения. Суетясь и бросаясь сюда и туда, как-то нечаянно увидел меня и спросил: «Это что за мальчишка?» – «Сынок покойницы, наш молодой барин», – отвечала няня; я же чуть не зарыдал, услышав, что он смел назвать меня мальчишкою. «А-а-а!» – проревел он, и это восклицание тут же запил рюмкою водки, сколько я мог заметить, третьего с утра.

Вскоре начали появляться гости, только вовсе не те, которые езжали к матушке; красный господин радостно встречал их и называл дядюшками, сестрицами, кумушками и т. п., а других величал почтеннейшими. Я же, глядя на это, все смеялся, что его почтеннейшие и родные – в кафтанах с заплатами, старых сертуках и даже были в шинелях; а женщины большею частию в изношенных салопах и еще того хуже. Эти почтеннейшие гости привели (потому что большая часть из них пришли пешком, а прочие приехали на телегах и в повозках) с собою всех своих детей, не оставив дома даже и грудных и забрав с собою всю свою, у кого была, прислугу. Все эти гости очень равнодушно шли за гробом матушки, и в церкви, во время отпевания, все говорили между собой и некоторые даже смеялись.

Знакомые же матушкины приезжали к церкви и, поспешив проститься с покойницею, со слезами уходили, не оставляя приласкать меня и с горестью приговаривать: «Бедный Петя! что с тобою будет?» При входе в церковь таких семейств красный господин очень хмурился; а когда видел их уезжающими, то лицо его прояснялось. Он ни к кому из них не подходил и оставлял их без внимания.

Равнодушные при погребении, гости наши, возвратясь домой, оказались совсем другие. Тут ожидал их огромный завтрак, на который все бросились с жадностью. Загремели тарелки, зазвенели рюмки, стаканы, ложки, ножи, зашевелились рты, зачавкали челюсти… ужас! Три раза снова подавали такой же завтрак, и опоражниваемые штофы с водкою и бутылки с наливками заменяемы были полными. Обо мне никто не заботился; спасибо, что предусмотрительная няня утром еще накормила меня немного.

Когда я вышел к обеду, то уже все места были заняты гостями. Побродив около стола и не заметив, чтобы кто позаботился обо мне, я готов, может быть, был плакать, но положение гостей очень меня занимало. Они говорили все вдруг, кричали, шумели тарелками, кидали на пол опоражниваемые бутылки и к концу обеда принялись вспоминать покойницу, желая упокоения душе Марьи Петровны, Елисаветы Ивановны, Агафьи Федоровны, и многими другими разными именами величали матушку, которую напротив звали Наталья Николаевна.

Кто со слезами вспоминал о участи пятерых сирот; другая кричала, что только две дочечки остались, что она их нянчила; третья уверяла, что только одна н что покойница, умирая, просила быть для нее матерью родною, «и я таки буду, буду… ду… ду… ду, бу… ду, бу… у…» – заключала горюющая, едва шевеля языком. Я хохотал от чистого сердца, слушая все их нелепости и еще более, когда увидел некоторых из гостей, падающих со стульев и засыпающих под столом, а других громко храпящих на стульях. Красный господин, хотя и сам крепко шатался и с трудом говорил, мог, однако же, отдать приказание: лежащих выносить, а сидящих выводить из залы. Последние все повторяли: «Вот знатно помянули… упокой, господи, Марфу, Авдотью… ну, все равно…»

Как уж это было к вечеру и я крепко проголодался, то, увидев красного господина, с веселым лицом смотрящего на своего человека, укладывающего наши ложки и ножи в свой ящик, и надеясь, что он в добром расположении, подошел к нему и, сколько можно кротче и ласковее, начал просить его, чтобы он приказал дать мне чего покушать, потому что я еще не обедал… Как же он топнет ногой, как вскрикнет страшным голосом: «Пошел вон, нннегодный ма-а-альчишка! Вспомни, что ты-ты-ты сегодня похоррр-ронил ма-а-ать; тебе еда и на ум ннне должна идти»…

Я, испугавшись его крика, побежал опрометью к няне, которая меня кое-чем едва могла накормить, жалуясь, что за людьми исправника, расхватавшими все, не досталось и своим людям помянуть покойницы… «Управился исправник! – заключила няня. – Да это тебе, батюшка Петр Степанович, еще цветочки; после будут и ягодки!» Долго еще она говорила и все в том же тоне, только я, не уважая настоящего и не боясь, по незнанию, будущего, под рассказы няни, как под сказку, крепко уснул.

Примітки

Прапорщик – молодший офіцерський чин у царській армії.

Наместничество – найвища адміністративно-територіальна одиниця в царській Росії в кінці XVIII – початку XX ст., яка включала одну або кілька губерній. Усю повноту військової або цивільної влади у намісництві здійснював намісник (генерал-губернатор), призначуваний царем.

Сумароков Олександр Петрович (1717 – 1777) – російський письменник, представник класицизму.

Херасков Михайло Матвійович (1733 – 1807) – російський письменник, писав у дусі класицизму.

Салоп – вид верхнього жіночого одягу, побутуючого в купецько-міщанському середовищі.

Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 7 – 10.