Глава тридцать четвертая. О том, что произошло после того

Г. Ф. Квитка-Основьяненко

Как у меня были особенные сани, то я преспокойно в ни расположился с тем, чтобы доспать начатое мною из дружбы к капитану под кроватью милой Сонечки… но не тут-т было! Только лишь мы выехали из селения, как Столбинский скомандовал: «Стой» и подозвал к себе всех офицеров и меня тут же.

– Что ты это наделал с нами, глупая голова? – закричал он на меня, когда я подошел к нему. – Черт тебя надоумил лезть под Сонечкину кровать для ночлега?

– Не черт, а вы, любезный мой капитан, дали мне богатую идею, которая, к сожалению, не удалась.

– Когда я давал тебе глупую идею? – спросил он с сердцем, но хохоча со всеми офицерами.

– Как же? – отвечал я. – Ведь вы сказывали, что много бы вас тот одолжил, кто в тонкость узнал бы характер Сонечки. Вот я, много вас любя, почитая и быв обязан за ваши благодеяния, решился испытать ее и придумал план. Слышав, что все девушки в обществе принимают на себя другой характер, нежели они есть в самом деле, придумал забраться к ним в спальню и там, спрятавшись, подслушивать как Сонечка будет обращаться с сестрами и служанками: кротко, ласково или сердито и взыскательно, и, сделав свое заключение, когда они уснут, выйти и дать вам отчет в моих наблюдениях. С сими мыслями, когда начали приготовлять ужин, я для дружбы к вам решился им пожертвовать, незаметно отлучился, да в коридор; никто мне не встретился; гляжу – из коридора дверь в бок, отворяю ее и при свете теплящейся лампады вижу четыре кровати. Кому же здесь больше почивать, как не барышням, а между ними и вашей Сонечке? Вот я вижу, что все мне благоприятствует, что нет удобнее места; я под кровать и расположился там…

– А мы считали, что ты, соскучась в нашей беседе, уехал в роту. И как бы хорошо сделал!

– Да и я не глупо выдумал, но не так-то вышло. Вот как расположился я под кроватью и, знавши свою натуру, что где лишь прилягу, там и засну, я начал крепиться, чтобы не спать; крепился, крепился, да и заснул себе пресладким сном и не слыхал, как от ужина пришли барышни, как ложились и что говорили. Проснулся, когда меня тащили, но так заспался, что не хотел и глаз раскрыть; когда же раскрыл…

– Тогда я пожалел, что ты не задохся под кроватью, – сказал Столбинский. – Теперь за нанесенное нам оскорбление, за дурное и невременное наше путешествие и за все, за все слушай приговор военного совета: мы едем в роту, а ты оставайся пеш и как хочешь: придешь ли к роте или куда хочешь пойдешь, нам до тебя нет дела, хоть волк тебя съешь. Столбикова сани за нами! – закричал он. – Никто не смей принять его. Ступай!

Все сани пустились во всю прыть, и я скоро потерял их из виду… Что мне было предпринять? Кричать? Но они уже были далеко, не услышали бы меня, да и не сжалились бы надо мною. Остаться на месте и сесть где-нибудь в уютном и защищенном от дождя закоулке? Боялся уснуть и чтобы на меня, спящего, не набежали волки: съедят и не услышишь; тогда прощай, Столбиков!..

Не оставалось ничего более, как идти. Но каково идти?.. Дождь лил как из ведра, снег по дороге превратился в воду, и где была хоть маленькая пологость, ручьи воды бежали быстро и глубоко; резкий западный ветер дует прямо в лицо и срывает шапку… Воротиться в деревню Апрельских? И подумать страшно: злая барыня на мне выместит весь гнев. И поделом мне достанется…

Иду к роте… Пошел. Шуба на мне обмокла и отяжелела до того, что не за большим стало бросить ее на дороге напропалое. Ноги были замочены ужасно, лужи по колено. Тут пришла мне ужасная мысль!.. Что если волки нападут на меня?.. Мороз пробежал по всем жилам моим!.. Вне себя от страха я обнажил шпагу и стал ею размахивать, продолжая кричать что есть мочи: и песни, и брани, и все, что на ум вспадало, чтобы шумом отогнать волков.

С такими и тому подобными предосторожностями, наконец, прошел я убийственные семь верст и на рассвете едва-едва дотащился до своей квартиры и, не раздеваясь, не обсушиваясь, бросился в постель и уснул – как мне казалось – крепко, сладко и приятно.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я проснулся или очувствовался чрез двадцать дней после ужасной белой горячки; был близок к сумасшествию, но не сошел.

В продолжение болезни моей Столбинский, узнав о слухах, разнесшихся об истории нашей у Апрельских, сердился, бранил и проклинал меня. Рассказывали, что офицеры, быв ласково приняты и оставшись ночевать, в самую полночь вломились в спальни барышень, вытащили их в окошко; иные прибавляли, что будто и мать их утащили; что будто муж, собрав людей, погнался за ними и за пять верст отбил их всех, едва живых от страха; что при сем было сражение: сам Апрельский тяжело ранен, а трое офицеров убито, коих капитан показал скоропостижно умершими, и прочие тому подобные нелепости.

Следствием сего было то, что наших офицеров нигде не принимали в домы, отказывались от знакомства и боялись, как разбойников. За всю эту дурную о нас славу Столбинский злился на меня… Таково всегда бывает на свете! За одолжение, за дружескую услугу не отдают должной цены и платят неблагодарностью!.. Офицеры, видя мои страдания от болезни, уговорили его не сердиться на меня, и он, по доброте своей, принял обо мне попечение, присматривал за мною, упрашивал лекаря лечить меня не по-казенному; обещался содержать меня в прежней ласке, что и доказал при первом случае.

Вскоре по выздоровлении моем получено было повеление перейти нам для квартирования в Н., большой наместнический город. Если бы не покровительство Столбинского, я в походе бедствовал бы чрезвычайно. Не имея даже необходимого, без копейки денег, коих опекун мне не присылал, несмотря на беспрестанные мои требования, жалованья же я не получал, потому что по полку был сверхкомплектным: в такой крайности что бы я делал без одолжений покровителя моего? Снова я поклялся служить ему во всяком случае.

Пришедши в Н., рота Столбинского должна была квартировать в самом городе. Полковник еще с похода поехал в свои деревни, обещавшись приехать не прежде, как когда мы выступим в лагерь; без него офицерам было свободнее. Столбинский пустился по своим занятиям: отыскивал красавиц, влюблялся в них, влюблял их в себя, менял, бросал… потом вдруг переменился: стал набожен, сострадателен к бедным; редкий день проходил, чтобы он не был в церкви, и всегда в одной, отдаленной от квартиры; наделял нищих, зазывал их к себе, кормил, снабдевал и приказывал им молиться за такого-то Столбинского, капитана такого-то полка.

Продолжая такие благочестивые занятия, я подметил потом, что он, возвращаясь из церкви, привозил какие-то записочки, перечитывал их, целовал, клал к сердцу, писал свои и – отвозил, выезжая к церкви. Вместо вечерних, всегда шумных у него собраний, он каждый вечер выезжал в дом к одной старой девушке, жившей в городе самым скромным и благочестивым образом. Трудно было с нею познакомиться, потому что она удалялась от всего светского, и я удивлялся, что Столбинский был ею принят.

Зная разгульный нрав его, удивлялся, какое удовольствие он находит проводить у ней вечера, когда посещающее избранное ею общество только и имело занятий, что читали Четь-Минеи и тому подобные книги, устраивали какое-нибудь бедное семейство… Что делать Столбинскому посреди таких занятий?.. Один раз я подметил, что он, написав письмо, разрезал палец с намерением, кровью подписал и повез с собою на вечер к этой старой девушке.

Примітки

Четь-Минеи – Четьї-Мінеї, церковно-релігійні збірки, що містили житія святих, перекази та повчання, складені за порядком днів кожного місяця.

Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 114 – 117.