Глава тридцать третья. О том, как я,
прибыв в полк, оказал великую услугу своему приятелю

Г. Ф. Квитка-Основьяненко

Вообразите горестное и бедственное мое положение! Быв близок к обладанию хотя и неверною, но все-таки прекраснейшею особою, располагая принять значительное имение в свое управление и жить в неге, изобилии и роскоши, вдруг, внезапно, вместо всего этого, на распремерзкой повозчонке, на коей и одному сидеть нельзя, сидеть вчетвером и скакать не останавливаясь… и куда еще? – к полку, который завтра-послезавтра идет против неприятеля, и тебя – в заключение всего – убьют, не говоря худого слова!..

Но чего человек не перенесет?.. На крылах ветреных усач промчал меня, как я и не опомнился, сто верст и тут оставил меня ехать по своей воле, а сам воротился назад, строго подтвердив, чтобы я спешил к полку. С горем пополам остальные двести верст я проскакал в семь дней.

Прибыв в полк и отдохнув, как долг велит, после дороги, я пошел явиться к полковнику… вдруг слышу из окна голос: «Молочная физика!.. физика с молоком!..» Я очень знал, что это кличут меня, но не оглядывался, давая знать, как и всегда, что такое прозвище мне не нравится. «Физика с молоком!» – продолжал кричать неотвязной; наконец вскрикнул: «Столбиков! или не хочешь знать старых товарищей?» Я оглянулся… и кто же это? Столбинский, товарищ по пенсиону, которому я помогал в интриге с мамзель Дороте и за которого я так много претерпел!..

С большою радостью вбежал я к нему, и мы обнялись, как истинные друзья. Он рассказал мне, что, быв давно записан и гвардию, он в новый год выпущен капитаном в наш полк. Мать не иначе согласилась отпустить его на службу, как С твердым обещанием чрез год выйти в отставку майором, а до того приискать выгодную партию жениться, потому что, известно, девушки охотнее выходят за военных, нежели за отставных; что он очень согласен с волею матери, ибо службы не любит и тяготится ею; хотя и командует ротою, но вовсе не понимает службы, для чего имеет старого поручика, коему дал полную волю управлять и распоряжать ротою, как душе его угодно; что он имеет квартиры славные, помещиков с дочерьми в окружностях много, следовательно, ему и офицерам его весело.

О моих похождениях он, тотчас по прибытии в полк, узнал в подробности. Рассказал мне, что полковник желает от меня избавиться и что он огорчится, когда я опять явлюсь в полк. Я, по дружбе к Столбинскому, рассказал со всею подробностью, что со мною произошло у опекуна, и любовь мою к Малаше, и отправление меня против воли в полк, и что я теперь совершенно не знаю, куда и голову приклонить, если полковник прикажет мне идти в отставку.

Столбинский много смеялся любви моей и всем приключениям; не советовал мне являться к полковнику; а как он им любим, то надеется выпросить меня к себе в роту; обещал меня взять к себе, снабдевать всем нужным и, в случае надобности, действовать против опекуна словом и делом, а я за то должен ему служить верою и правдой. Заключив условие, он тот же час пошел к полковнику и без затруднения получил позволение взять меня к себе до случая; при смотрах укрывать меня и не показывать начальству, если же откроется действительно война, тогда выхлопотать мне отставку.

Скоро мы отправились в роту, и я начал жить припеваючи: никакой службы не нес; ел, пил сладко, спал вволю, имел деньги, и только всей услуги, что отвезешь в близлежащий помещичий дом к барышне любовное письмецо, выспросишь о времени и месте свидания, проводишь туда моего покровителя и прислужишь там так же точно, как бывало в пенсионе при мамзель Дороте.

Покровитель мой Столбинский был собою молодец красивый, ловкий, дамскому полу угодливый, богат, щедр, итак, ему было не житье, а масленица. Везде принимали его с восторгом, но он интересовался домом Апрельских. У Апрельского было пять дочерей, погодки, и сыновей несколько, да триста душ крестьян. Кажется, ничего бы завидного? Но между дочерьми была Софья Ивановна, как луна между звездами, как роза между всеми цветами, как Венера между смертными; даже лучше Малаши. Бабка, имеющая тысячу душ, любила ее более прочих своих внучек, воспитала ее на свой счет в столице и обещала унаследить ее. Она отпустила Софью погостить у родителей, слыша, что полки квартируют близ них.

Столбинский таял, замечал какое-то внимание со стороны Софьи и подумывал жениться на ней, но боялся прямо пуститься, не испытав характера ее. Он говорил:

– Девицы, пока в невестах, мастерски умеют скрывать свои пороки, капризы и другие странности, в супружеской жизни свободно раскрывающиеся к беде не вызнавших того прежде супругов. Как бы я был благодарен тому, кто бы всеми способами испытал ее и уверил бы меня, что я буду счастлив!

Быв много обязан Столбинскому, я решился в подробности испытать характер Софьи Ивановны, составил себе план и, не открывая никому ничего, ожидал удобного времени к исполнению. Случай скоро открылся.

В один день собрались офицеры ехать к Апрельским, не быв еще никогда у них в доме.

– Физика с молоком! – закричал Столбинский. – Закажи, чтобы нам всем были сани, да и сам отправляйся. А там пять дочерей, и тебе достанется невеста. Закрась наше общество своею гарнадерскою фигурою и блесни за нас своею ученостью.

«Смейтесь! – подумал я. – А после мне же скажете спасибо!»

Мы поехали. Подъезжая ко двору Апрельских, мы заметили большое беганье по двору людей и девок. Весьма естественно произойти суматохе в помещичьем скромном доме, когда увидят четверо саней, наполненных офицерами, въезжающих во двор. Я, для своего спокойствия, имел особые сани.

Войдя в переднюю, мы не нашли из лакеев никого, кроме замарашки, крестьянского мальчика, разводящего в печке огонь.

– Дома ли господа? – спросили его.

– А кто их знает? Спрашивайте далее, – был его ответ.

Мы пошли далее, по-видимому, в залу, большую и холодную комнату, которую, конечно, приказали виденному нами мальчику нагревать, когда увидели подъезжающих гостей. В зале этой также не было ни души, и мы пошли далее. Теплая, довольно опрятно прибранная комната сочтена нами за гостиную, и мы в ней, ожидая дальнейшего благосклонного приема, уселись.

Один из товарищей, более нас озябший, стал у печки, расположенной в углу комнаты, а за печкою был еще уголок. Молчание с нетерпеливым ожиданием… Вдруг стоящий подле печки офицер почти вскричал: «Кой черт из-за печки меня тянет?» С сим словом из-за печки раздался громкий хохот! Мы все бросились туда… и отыскали девчонку лет десяти, в затасканном ситцевом платье, хохочущую и закрывающуюся руками.

Мы начали выводить ее против воли. Она упиралась – и все хохотала. Столбинский начал ее спрашивать:

– Кто ты, душенька?

– Я не… душенька… ха-ха-ха-ха! – был ее ответ.

– Кто же ты?

– Я… Сашенька!

– Так ты барышня?

– А как же?.. пустите же!

– Папенька твой дома?

– Нет; маменька послала его в винокурню свиней переписывать.

– А маменька дома?

– Дома. На заднем дворе баранов режут, так она присматривает, чтоб сала не обрезывали и не крали. Но она уже скоро придет к вам; уже ей понесли платок на шею и чистый чепчик.

– А сестрицы скоро выйдут?

– Надевают чистые чулки; а пока платья им разгладят, так они умываются и головы чешут.

– Honni soit, qui mal y pense, – сказал Столбинский, обращаясь к офицерам. – Семейство большое, триста душ, редкие приезды; вспомните и свою домашнюю жизнь… – Потом, обратясь опять к Сашеньке, спросил ее: – И Софья Ивановна также наряжается?

– О! та всегда готова! Она все рисует и торопит сестриц, чтоб скорее одевались. Катенька прежде всех оденется; она вас далеко увидела и закричала: «Славные офицерики к нам едут, красавчики…»

Тут вошла Софья с сестрою – и, верно, с Катенькою, по словам Сашеньки, которая сломя голову побежала от нас. Нас приняли ласково; вскоре вошли и еще две сестры. Сонечка отличалась от всех и одушевляла все. Не замедлила войти и мать, с платком на шее и чистым чепчиком на голове. Она приняла нас хотя и ласково, но заметно было, что беспокоилась о чем-то.

Пошло потчеванье вареньем, мочеными яблоками, орехами, пастилами, чаем с сухарями. Завязался разговор, живой, приятный; приметно было, что хозяйка не терпела противоречия, останавливала дочерей и едва выдерживала против нас в обыкновенном суждении. Видно, что она была единственная повелительница в доме; обращения с нами и отношения к ней приехавшего мужа ее удостоверили нас в таком заключении. Муж с робостью и почтением отдал отчет жене, сколько свиней уже хорошо откормленных, сколько он назначил убить, сколько от каждой надеется снять сала и проч., и проч.

Потом, наблюдая мановение жены-повелительницы, занимался с нами; как же хозяйка, получив, конечно, донесение насчет исправности поваров и порядка в кухне, обеспечилась, что ужин для гостей будет приличный, то и сделалась покойнее и снисходительнее, и для нас время шло очень приятно, а особливо для Столбинского. Вошли и сыновья, возвратившиеся с охоты; но это были деревенские парни, необразованные, не знающие никого, кроме матери своей.

Столбинский, как человек светский и ловкий, начал собираться уезжать. Хазяйка со всем усердием просила разделить их ужин, который, как она говорила, уже приготовлялся; как же шел проливной дождь и санную дорогу испортило, то нас упрашивали даже и переночевать, на что мы охотно согласились.

Видя, что все благоприятствует плану моему, я приступил к исполнению.

После ужина гостям показана теплая комната и предложены мягкие постели, и все после приятно проведенного вечера расположились успокоиться. Барышни, пришед в свою спальню, пустились в пересказы друг другу своих замечаний, как водится между ними; переценивали своих гостей, делали свои догадки, открывали надежды… и всё не на свой счет, а одна на другую, как водится между ними… Наконец, высказав все, замолкли уже на своих постелях… вдруг Катенька спросила встревоженным голосом:

– Сестрицы! слышите ли?.. кто-то храпит у нас!..

– Молчите! – вскричали все, помолчали… и разом закричали: – Ах, точно; кто-то ужасно храпит!.. это у нас в комнате… Девка, девка!.. Василиса… Ульянка… Парашка!.. идите скорее сюда!..

На такой смешанный крик вбежала из девичьей толпа женщин, девок, девчонок: кто неся кошку в руках, полагая, что барышень испугала мышь, кто с палкою, чтобы выгнать собаку…

– Поищите… посмотрите… загляните… кто-то здесь храпит в шкафе… под столом… под кроватями… – кричали испуганные барышни.

Защитницы сих героинь бросались кучами из угла в угол… шарят, заглядывают сюда-туда… Вдруг раздается крик одной из девок:

– Разбо… о… ойник!..

– Где?.. где?.. – крикнули все и оцепенели от страха. Присевшая на пол для розысков со свечою в руках девка от страха не могла уже подняться и пошевелить рукою, но, едва шевеля языком, произнесла:

– Под кроватью… Софьи Иван… с большим ножом… ууу!..

– Разбой!.. режут!.. пропали!.. помогите!.. – завопили звонким, страшным голосом двадцать женщин, собравшихся в одной комнате. Барышни в постелях, съежась под одеялами, крича изо всей мочи, накидывали на себя подушки, и тут же, воображая, что это воры душат их, усиливали крик; а бедная Софья Ивановна, под кроватью коей нашли душегубца, вопила жалостным голосом, ослабевая от истекающей крови, льющейся из многих – воображаемых ею – ран, нанесенных большим ножом, виденным у разбойника; вся же армия героинь, барышни и девки, визжа, крича изо всех сил, спешили вырваться из комнаты, но вместо дверей толпились около печи и сваленных в толкотне почитали зарезанными от разбойников…

Натурально, что от такого содома весь дом встрепенулся, и кто спал или не спал, все вскочили и бросились на крик погибающих: все – отец, мать, сыновья, их люди, ночные сторожа, а за ними гости-офицеры, по званию своему долженствующие защищать страдающих, а особливо в доме, где они были так обласканы, – все сбежались почти в одно время, и кто в чем был, так и явился: тут уже не до этикета и не до пристойности!..

Шум был смешанный, и невозможно было ничего расслушать. Наконец одна из женщин, имея голос резче всех, прокричала явственно:

– Берите… ловите!.. разбойник изрезал в куски барышню… Софью Ивановну… и спрятался под ее кровать…

Мигом неустрашимый Столбинский, последуемый храбрыми товарищами своими, опрокидывая всех и все, ему препятствующее, отважно бросается в опасность и, желая схватить злодея живым, чтобы потом, терзая его на части, отмстить смерть красавицы своей, делает диспозицию и поручает товарищам схватить, кому за руки, за ноги; сам отчаянно хватает злодея за голову и, вскрикнув:

– Тащите разом злодея на средину… держите крепче, чтобы не ушел…, – стремительно вытаскивает из-под кровати убийцу в круг предстоящих… и деревенеет от изумления… Это был – я, прапорщик Столбиков, в полном мундире, при шпаге и – крепко спящий!..

Тут сцена быстро переменяется. Место испуга заменяет изумление, удивление, подозрение… Главное лицо принимает на себя мать перепуганных дочерей; гнев в ней постепенно воспламеняется, и она при первой вспышке его обращается ко мне с вопросом и тоном, требующим непременного признания: «Зачем вы, сударь, очутились под кроватью дочери моей в ночное время?.. говорите, говорите скорей!»

Куда мне было говорить! я не понимал ни себя, ни происходящего около меня… Я заснул было так сладко, так крепко, как редко мне когда удавалось так спать, и среди сладостных сновидений был потревожен насильственным пробуждением. Полежав несколько, потянувшись и зевнувши, по обычаю, нараспев, громко и повторив те же рулады, я привстал и, сидя посреди комнаты, протер себе глаза и с удивлением рассматривал окружающих меня, стараясь собрать свои мысли и привести себе на память: где я и для чего?

Настоятельное требование хозяйки, чтобы я отвечал, и ее притопывание ногою, точно как я при вскидывании мушкета на плечо, заставило меня в свою очередь спросить ее: «О чем мне прикажете говорить?»

– Зачем вы были под кроватью моей Сонечки? – кричала она.

– Так я точно под ее кровать попал? Славно же я угадал! – рассуждал я, продолжая зевать.

– Вы еще шутите? Я вас спрашиваю: зачем вы были тут? Какое было ваше намерение? – вопила она, выходя из себя.

– Моего намерения не было; а я здесь был для того… а… а… а!.. для того, чтобы успеть нашему капитану в своем намерении…

– В каком?.. в каком?.. говорите, в каком?

– Нет, уж этого не скажу. При всех нельзя сказать… – отвечал я равнодушно, думая свое.

Вот тут-то надобно было видеть ее, затрясшуюся от злости, задыхающуюся от гнева и едва могущую говорить от клубящейся изо рта пены! Сложив кулаки, бросилась она с остервенением к капитану, и сколько он ни силился удержать, остановить ее, объясниться, оправдаться – она, без умолку крича, произнесла свое определение:

– Как? с такими-то намерениями вы приезжаете в честный дом? Так-то вы платите за наше усердное гостеприимство? Обесчестить мой дом?.. Поругаться моим семейством?.. Я этого не вытерплю. Честь ваша при вас, но вы сейчас убирайтесь из моего дома со всею вашею разбойническою шайкою!.. Вон, сударь, вон!.. Не слушаю ничего: вон, вон!.. Я вас не обижаю и не порочу, но идите вон из моего дома. Я хозяйка, я этого требую… я умру, если вы еще минуту пробудете… Иван Прохорович! слышишь ли? я умру… вон их, вон!..

И повинующийся муж начал вторить жене:

– Вон, сударики, из нашего дома!

– Рассудите же, – едва нашел возможность Столбинский сказать слово за их криком, – в такую пору и в такую погоду? (На дворе дождь ливмя лил и снег превратился в грязь.)

– Какая мне нужда до поры и до погоды, – продолжала кричать хозяйка. – В последний раз требую – выходите с честью или я прикажу людям… не туда, вот дверь к выходу.

– Но, сударыня, там наши вещи… необходимые платья…

– Вам их вынесут, все отдадут в целости. Люди!.. девки!.. берите, несите, кидайте им за дверь; а вы, господа, вон, вон!

Более мы ничего уже не слыхали, быв принуждены выйти из дому и расположиться под проливным дождем на крыльце без крыши. Все господа офицеры, не имев на себе никакого платья, мигом промокли до костей. Тут начали к нам вышвыривать мундиры, сапоги и прочие принадлежности до последней безделицы. Товарищи мои все выкидываемое с поспешностью ловили и спешили одеться, кто во что попал; тут уж не до формы было: один завязывал шею чулком вместо галстука; другой вместо мундира вздевал платье, вовсе не для рук сшитое – и тому подобные сцены, необходимые в такой суматохе.

Одному мне было хорошо: я, благодаря моей предусмотрительности, спал под кроватью Сонечки не раздеваясь и в полном облачении; только и спешил, уходя из дома, схватить свою шубу и, выскочив на крыльцо, завернулся в нее и помирал тихонько себе от смеха, смотря на перемокших моих товарищей и в замешательстве вздевающих чужие вещи вместо своих и неустановленным порядком.

Из дома не подавали нам вовсе огня, конечно, по запрещению хозяйки, коей голос раздавался по всему дому, как пожарной трещотки, и я готов был биться об заклад, что она обыскивает под всеми кроватями, столами и по всем углам, не затаился ли еще там кто из офицеров. Так я напугал ее! Бедный ее муж послан был от нее на конюшню разбудить наших людей, приказать заложить сани и быть свидетелем, пока мы выедем со двора.

Мы не заставили его долго беспокоиться, и чуть только сани были готовы, все выехали.

Примітки

Венера – у римській міфології богиня весни, садів і плодівництва. Пізніше її ототожнювали з Афродітою і вважали богинею кохання і вроди.

Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 107 – 114.