Глава тридцать пятая. В коей описывается, какую услугу оказал я моему покровителю
и почему вышел из военной службы

Г. Ф. Квитка-Основьяненко

В один день Столбинский сделал у себя большой обед. Всех гостей своих называл заговорщиками, участниками; но я ничего не знал. За столом пили бокал о благополучном успехе благородного предприятия и клялись помогать. Когда разошлись гости, обещаясь явиться в условное время на назначенное сборное место, Столбинский принялся укладывать разные вещи: явились наполненные чем-то чемоданы, картонные ящики, уложенные зеркала и, одним словом, все принадлежности женатого офицера; вещи эти он приготовлял тайно й скрытно от всех, даже и от меня.

Уложивши все в коляску, он отправил ее куда-то с секретным наставлением; а перед вечером, когда подвезена была двуместная карета и легкая повозка, запряженные лихими лошадями, он позвал меня к себе и сказал:

– Друг мой Столбиков, сослужи мне службу, и я навек устрою твое счастье. Ты знаешь, как и в обыкновенном случае я щедр, а за теперешнюю услугу я вечно во всяком обстоятельстве обязуюсь тебе помогать. Эта услуга по твоим способностям. Слушай: садись в карету, поезжай молча, не распоряжай и не вмешивайся ни во что; людям все приказано, и они довезут тебя куда надобно. Тебя подвезут к дому этой старой девушки, куда я часто езжу, но не к главным воротам, а в переулок, к калитке ее сада. Ты сам войди в калитку, тут же явится тебе девушка…

– Эта старая? – спросил я.

– Не твое дело разбирать, стара ли она или молода, но ты тут ее одну найдешь. Тотчас скажи, что ты прислан за нею, возьми ее в карету, и вас повезут, как и куда приказано. Дорогою ни о чем не говори с нею. По приезде ее в дом за городом, где я буду с товарищами, я с нею поеду, куда мне надобно и с кем мне должно, а ты оставайся здесь и всех спрашивающих обо мне уверяй, что ничего не знаешь. Я завтра явлюсь сам, и ты поздравь меня женатым и счастливым. Подлинно я буду счастлив!.. И чего мне стоило достигнуть до моей цели?..

Я притворялся набожным, езжал всегда в церковь, чтоб видеться с нею; удалось познакомиться началась переписка. Принужден был окружить себя нищими, чтобы прославили мою добродетель, и это ввело меня в дом к ней… Там уже достиг я желаемого, и теперь пожинаю плоды трудов и издержек своих… Она сестра полковника, которого с часу на час ожидаем; он немедленно по приезде увидится с сестрою и испортит наше дело… И если бы, сверх всякого чаяния, вас на дороге схватили… тогда… любезный Столбиков! окажи мне величайшую дружбу: возьми все на себя и скажи, что ты ехал откуда-нибудь… увидел идущую по улице барышню, порядочно одетую… как-нибудь… упросил ее сесть в карету… что хочешь лги и выпутывайся.

Я тот же час поспешу к тебе на помощь, выручу и обращу все в шутку, даже пред полковником. Тебя все знают, и никому на мысль не придет, чтобы ты мог увозить девушек; посмеются случаю и оставят, а на меня не падет ни малейшего подозрения. Ступай, время настало, помни все.

Сказав это, посадил меня в карету, завешенную гардинами, а сам сел на повозку и закричал: «Помни каждый мои приказания. Пошел маленькою рысью по своим местам…» Меня повезли и везли очень покойно, и я, рассудив, что комиссия моя не трудна и что я ее исполню хорошо и на славу, что украду капитану невесту, сестру полковника… только от кого же я ее краду?.. призадумался и, додумываясь, что, как и для чего, едва было не заснул… как остановились точно в переулке у калитки.

Я вышел из кареты, отворил калитку и – тут же увидел женщину в черном платье. Увидев меня, она немедленно надвинула черный свой капор на лицо, так что я, взглянув на нее, только и заметил прелестные, полные, пунцовые губки и белой мясистый подбородок. Она спросила меня: «Неужели это за мною?»

– За вами, сударыня! – отвечал я почтительно. – Просят поспешать.

– Какой он нетерпеливый! – сказала она. – Но зачем же вы подъехали к калитке, а не к воротам?

– Ближе ехать. Пожалуйте скорее.

– Я готова. Приказать было… но, правда, можно и после…

Тут черная женщина подошла к карете и с помощиею моею и денщика с трудом влезла в нее. Я заметил, что похищаемая нами красавица была довольно корпоральна и ногами слаба…

Не успели запереть дверцы кареты, как лошади помчали нас что есть духу. Черная женщина начала хвататься за кисти и снуры, чтобы поддерживаться, но видя, что мы едем все шибче и шибче, сказала: «Я… я не привыкла так скоро ездить… Нельзя ли тише…» Я молчал, потому что удерживать или понуждать людей насчет езды мне ничего не было приказано, а знали об этом люди. Наконец, когда компанионка моя от толчков кареты беспрестанно кидалась то на меня, то в бок и во все стороны, так что не помогали ей и тесьмы, и она, не могши переносить долее такого положения, вскричала: «Меня не довезут живую… прикажите…»

Но уже не нужно было отдавать приказаний.

Карета остановилась у маленького чистого домика, в значительном расстоянии от городской заставы. Двор наполнен был повозками, запряженными по три лошади. Выходя первый из кареты, я слышал радостные крики офицеров, смотрящих из окна дома: «Ура, Столбиков!.. молодец!..» Но когда вслед за мною показалась моя спутница, при помощи подбежавших денщиков и высокой своей камышевой трости с трудом выходящая из кареты, тогда восторг их утих, и я слышал, как Столбинский закричал:

– Что он наделал, злодей! Это тетушка!.. спасайся, кто может!..

И с сим словом офицеры начали выскакивать в окна, и когда я ввел похищенную мною красавицу в горницы, то уже не нашел в них ни одного человека, а взглянув во двор, увидел, что нет ни кареты, в которой нас привезли, и ни одной повозки; все они ускакали с офицерами в город, и только пыль неслась за ними.

Судите о моем недоумении!.. Но что со мной еще произошло, когда компанионка моя, обратясь ко мне, спросила самым сердитым голосом:

– Что все это значит, государь мой? Где же брат мой?..

Не понимая ничего и не могши ей ничего объяснить, я спросил:

– Кто же братец ваш?

– Как кто? – вскричала она самым гневным голосом и при всяком переводе духа крепко стучала в пол своею высокою камышевою тростью, украшенною серебряным набалдашником, на коем вырезана была мертвая голова с надписью кругом: Красота человека по смерти.

– Брат мой, – продолжала она, – полковник здешнего полка. Он сегодня незадолго приехал и, заехав ко мне, просил посетить его вечером, обещавши прислать за мною карету и офицера, чтобы препроводить меня; и вместо порядочного человека прислал вас, кощуна, который вез меня истинно как на крылах ветреных; схватил меня из дому, так что я не успела распорядиться и бедненькую мою Наденьку оставила в неведении о себе… и попала в Содом и Гомор, и – ужасаюсь! – не в трактир ли? потому что я видела, как офицеры выскакивали из окон… тьфу!.. как оглашенные!.. Теперь по всему городу разнесется, что я, в мои лета, ведя жизнь уединенную и благочестивую, воспитывая молоденькую племянницу, пустилась разъезжать с молодым офицером и была с ним в трактире… о ужас!

Теперь лишь постигнул я, в какую ужасную беду попал! Столбинский подговорил бежать с собою племянницу и послал меня увезти ее; а я, вместо молоденькой девушки, схватил старую деву и умчал ее против воли; эта же похищенная мною – сестра моего полковника, который, мстя за обиду сестры, может сделать меня навек несчастным, погубить меня! Первою мыслью моею было: как похищенная не знает, кто я именно и на кого за похищение ей жаловаться, то скрыться от нее и – концы в воду; но она, приметив мой умысел, решительно объявила, что не отпустит меня от себя, призвала хозяина дома, рассказала все происшествие и требовала объяснения.

Хозяин, человек смирный, добрый, простой, на все вопросы только и отвечал:

– Кто их знает, матушка? Офицеры да офицеры, да и только. Наняли у меня домишко на сутки, а на что?.. я не знаю; я вашему греху не причастен.

Похищенная, не узнав от него ничего, потребовала себе экипажа. У хозяина нашлась покоевая коляска, называемая спальня. Когда ее кое-как снарядили и я располагался отправить свою компаньонку, то, напротив, она потребовала, чтобы я непременно проводил ее к полковнику и при ней изъяснил бы, отчего произошло такое замешательство… Вот попался я! Никакой возможности не было отклонить от себя новую беду! Повезли несчастного Столбикова с поличным!..

Приехав на квартиру полковника, подруга моя шла вперед, а я за ней ни жив ни мертв. Она приказала доложить о себе. Нас ввели в кабинет… пока-де полковник отправит бумаги. Вообразите наше удивление!.. нашли там молоденькую, прелестную девушку и при ней нашего же полка офицера. Она вскрикнула, закрыла лицо, хотела бежать; но вдруг бросилась к ногам моей черной женщины и, зарыдав, молила ее:

– Простите меня, милая, добрая тетенька!.. Спасите меня погибшую!..

– Зачем ты здесь, Надежда? – спросила ее гневно грозно тетка ее, стуча о пол палкою.

– Виновата!.. виновата, тетенька!.. Погибла я душою и телом! – повторяла прелестная преступница, рыдая у ног прогневанной ею тетки.

– Скажи, заблудшая!.. Как ты здесь очутилась?

– Бе… бежала! – едва произнесла красавица.

– Бежала!.. о ужас!.. И кто же твой соблазнитель?

– Первый враг рода человеческого, диавол, действуя устами здесь живущего офицера, заставил меня забыть все… потом бежать к нему… в сопровождении этого офицера, присланного за мною… но я уже раскаивалась… я хотела возвратиться отсюда, так офицер уверял меня, что соблазнитель мой здесь и скоро выйдет ко мне…

– И это брат мой! – возопила неистовым от гнева голосом черная женщина, усиливая стук тростью, – и это брат мой? Богомерзкий!..

С сим словом вошел полковник и изумился, видя происходящее.

Сестра, приписывая удивление его подозреваемой ею причине, закричала на него:

– Как осмелился ты, нечестивый, хотя и брат мой, производить такой разврат? Не успел ты приехать в город наш и посетить якобы нежно любимую тобою сестру и, тут увидев у меня юную деву, сироточку невинную, диавольским наваждением мгновенно ослепил ее. Прикрывая священною, якобы братскою любовию свой гнусный умысел, ты обольстил меня иудиною лестию, склонил приехать к себе; но настоящее, адское намерение твое было удалить только меня из дому, и поручил клеврету своему, подобному тебе в деяниях, везти меня, вместо своего дома, в вертеп разбойничий; а сам между тем похитил невинную голубицу; но я подозревала уже нечто и потребовала от кощуна сего, чтобы он вез меня поспешнее к тебе, и тут-то, к моему спокойствию, успела воспрепятствовать тебе произвести замышленное тобою зло.

Полковник, слыша приписываемое ему преступление, о котором он, верно, уже лет десять и не помышлял, стоял как громом пораженный. Принимался оправдываться, но ничто не помогало. Все события были против него. Спрошен офицер, посыланный им за сестрою, и объяснил:

– Г. полковник приказал мне отправиться в такой-то дом и доложить барышне, что все готово, просить ее пожаловать скорее…

– Видишь ли, нечестивый! – сказала сестра.

– Но и ты же барышня. Как же мне было назвать тебя? – оправдывался полковник. – Что было далее? говорите, г-н офицер!

Офицер продолжал:

– Я поехал и у ворот дома увидел вот эту барышню (указав на молодую): она подбежала к карете и спросила, готово ли и что она давно ждет. Я, не зная ничего более, просил ее скорее садиться и ехать. Вот мы прямо сюда и приехали…

– Но, – прервал полковник, – вы, сестрица, с каким же офицером приехали?

– Вот с этим кощуном, шарлатаном, фармазоном, – отвечала игуменья. (И до сих пор я не могу домыслиться, почему она могла знать, что я принадлежу к масонскому братству. Я не делал пред нею никаких масонских знаков.)

– Кто же вас уговорил бежать с собою? – спросил полковник у красавицы. – Ведь не я? Говорите всю правду.

– О нет! – отвечала она. – Возможно ли? Вы так стары…

– Кто же, кто? – пристально спрашивал полковник и сестра. – Говори всю истинную правду, не скрывай злодея.

– Винюсь! – вопила несчастная, бросаясь пред теткой на колена. – Это… Столби… – и, не договорив, закрыла лицо руками и упала к ногам тетки.

– Это Столбиков, как я и догадывался, – закричал полковник, слыша про меня разные рассказы от офицеров шутки ради и обрадовавшись, что есть на кого своротить беду. – Арестуйте его; на гобвахту. Завтра я его суду предам.

Мигом я был арестован и отведен в караульню и оставлен на всю ночь.

Откровенно скажу, что эту ночь провел я весьма беспокойно и почти не спал, боясь неминуемого по суду наказания. Преступление не малое! Увезти против воли – уж когда бы молодую – а то старую девушку, не могущую быть мне женою, а любовницею и того более. Для чего же я ее увозил?.. Что буду отвечать?.. Запереться же невозможно: доказательства очевидны… Открыть правду и высказать на Столбинского… Беда от него, да он меня посылал вовсе не за старухою… В таком недоумении провел я всю ночь и, следуя благоразумному правилу, что все само собою устроится лучше, нежели можем придумать, перестал много беспокоиться, уснул… но ненадолго!

Рано утром полковник приказал привести меня к себе. Я увидел его с мрачным и сердитым видом ходящего по комнате. Он остановился и начал говорить:

– Слушай, Столбиков! ты исшалился из рук вон. Вместо службы, которой вовсе не знаешь, ты дошел, наконец, до того, что хватаешь по городу женщин без разбора, которая только попадется тебе. Мне все известно. Твой задушевный друг, капитан Столбинский, пред которым ты не скрывался в своих шалостях, все открыл мне. Вместо того, чтобы послушать его благоразумных советов и приходить в дом к сестре моей на благочестивые беседы, ты пронырством своим вовлек девушку, сироту, в явную погибель.

Сестра моя, из сострадания к сиротству Наденьки, взяла ее под свое покровительство, чтобы воспитать и пристроить ее. Нужно же тебе, человеку безнравственному, было обратить соблазнительные твои помыслы на молодость, красоту и невинность ее! На все глуп, а тут достало у тебя коварства обольстить и склонить ее к побегу!

Боясь же сестры моей, ты придумал завезти ее подалее от дома, бросить там одну, а самому броситься к Наденьке довершить гнусные свои намерения, но, судьба воспрепятствовала тебе восторжествовать над невинностью. Случай предоставил офицеру ошибиться и, приняв несчастную за сестру мою, привезти ко мне в дом, чем и предупредил тебя от последнего злодейства. Видишь ли, как, кроме прежних, я знаю все подробности теперешних твоих адских намерений!..

Почему ты не послушал благоразумных советов Столбинского? Он сам рассказывает, что со слезами умолял тебя отложить свое злое намерение; но, увидев, что ты непреклонен, и почитая, что ты увез уже Наденьку, бросился было в погоню за тобою. Наконец, явился ко мне и рассказал все. Стыдись, неисправимый шалун! Совесть тебя вечно должна упрекать!.. Несчастная сирота лишилась последнего покровительства!.. Сестра моя отказалась от нее совершенно, и мы насилу могли упросить благородного Столбинского, чтобы он взял на себя труд отвезти ее к уездному предводителю и отдать сироту на его попечение. Против воли Столбинский должен был пуститься ночью препровождать ее…

«Вот счастье! – подумал я о Столбинском. – Из неудачи вышла такая счастливая удача».

Полковник продолжал:

– Сестра моя требует немедленного удовлетворения за обиду, тобою ей причиненную; офицеры пристают ко мне очистить общество их от такого развратника; я мог бы тебя предать суду, и ты не опомнился бы, как очутился бы солдатом вечно, без выслуги… Но находя, что ты не виноват, родясь без способностей размыслить (этого я не мог себе объяснить, что он чрез это хотел сказать), рассудил кончить эту историю короче и снисходительнее. Вот прошение в отставку; подпиши его тут же и отдай мне, и сего же дня выезжай куда хочешь из города, иначе завтра я твой гонитель!

Слыша на себя такие клеветы, я было начинал разгорячаться и располагал оправдываться, но, услышав, что сегодня освобождаюсь от военной службы, чрез что жизнь моя спасена и я даже не увижу страшных татар, обрадовался такому неожидаемому перевороту, взял прошение, подписал по форме и тут же подал полковнику почтительно.

Добрый полковник обрадовался и начал говорить со мною ласковее, обещался тотчас представить и, получив абшид мой, немедленно выслать по принадлежности в наместническое правление.

По выходе от полковника пришло мне на мысль: куда и с чем я поеду? Домой, в деревню; опекун не может меня выслать, потому что некуда, я уже не в службе; притом же в деревне у себя я буду сильнее его. Но с чем ехать? У меня уже давно не было ни копейки денег; Столбинский, так удачно в мутной воде поймавший завидную рыбку, конечно, за мою услугу осыпал бы меня деньгами, но он далеко… и он теперь даже и обо мне не думает; прочие офицеры, несмотря на то что товарищи и братья по масонству, отказали мне начисто и не приняли никакого участия в судьбе моей, и еще радовались, что я оставляю их полк.

Что было делать? Продав лишние уже для меня офицерские вещи, я все мало имел денег, как, к счастью моему, нашелся извозчик, договорившийся довезти и харчить меня во всю дорогу на свой счет и, по приезде ко мне в деревню, получить договорную сумму.

Вот я в тот же день и выехал, полагаю, к спокойствию полковника, который беспрестанно присылал наведываться, выезжаю ли я и чем занимаюсь. Не боялся ли он, чтобы я не похитил опять сестрицы его для компании себе в дороге?

– Счастливый вам путь, г. прапорщик Столбиков! – кричали офицеры, встречавшиеся мне на улицах при выезде моем. – Счастливый путь!

– Благодарю покорно! – кричал я им в ответ.

– Благодарим, что оставляете наш полк.

– Не стоит благодарности.

И я благополучно пустился в путь.

Конец первой части

Примітки

Содом и Гомор – Содом і Гоморра, давньопалестинські міста, зруйновані землетрусом. За біблійною легендою ця катастрофа була карою богів жителям цих міст за їх гріхи. У переносному значенні – хаос, безладдя.

Клеврет – поплічник, посіпака.

Абшид (від нім. Abschied) – відставка, тут – документи про відставку.

Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 117 – 124.