Глава тридцатая. О том, как почувствовал я любовную страсть к обожаемому предмету
Г. Ф. Квитка-Основьяненко
Утром на другой день хозяйка, пришед ко мне, объявила, что-де, видно, у нашего городничего пир на весь мир, потому что еще-де с вечера заказано, чтобы в мясном ряду была в продаже говядина, а сегодня лучшие части отобраны и отнесены к столу Макара Тимофеевича, а прочее позволено продавать; да и из питейной конторы спрошено разных напитков для стола его высокоблагородия; так видно, что быть банкету.
Вот я по этому случаю рассудил разодеться лихо: взбил тупей под пудру, привил косу длиною до пояса, мундир надел новенький, что называется с иголочки, и для большего наряда повязал на камзоле золотой блестящий шарф, а на груди для великолепия повесил офицерский знак и из-за него, как и из обшлагов, выставил длинные манжеты. Вырядясь таким образом, пошел к опекуну и дорогою восхищался собою, своим убранством и что поддержал поговорку: щеголь в пехоте.
Я очень удивился, когда, вошед в гостиную, увидел между гостями двух дам. Старшая из них немедленно приветствовала меня с большою ласкою:
– Здравствуйте, батюшка Петр Степанович! В кои-то годы привел мне бог увидеться и познакомиться с вами.
Не обращаясь никогда с дамами, я сконфузился было, но мигом оправился, ловко расшаркался, употребляя приемы несколько военные и мусье Ригодона; подошед к руке ее, поцеловал и, не выпуская ее руки из своих рук, взглянул ей в глаза и отпустил ей приветствие, тут же вспавшее мне на ум:
– Позвольте мне узнать, с кем имею честь первый раз, родяся, видеться?
– Как же, мой батюшка? Ведь я Фекла Петровна, жена Макара-то Тимофеевича, вашего опекуна… Матушка ваша, покойница, была со мною очень дружна и, предчувствуя свою близкую кончину… ох! дай ей бог царство небесное!.. всегда меня просила взять вас на свои руки; мы так и сделали, исполнили долг свой… а как это случилось, что мы с вами не видались?.. право, не знаю!.. – Так засыпала меня вежливостями барыня, с виду довольно бы простая.
«Что мне тут делать? – подумал я. – Не ударить же себя лицом в грязь! Напущу же и я на нее комплиментов: кто кого переговорит?» Вот и начал:
– Оттого, что я не имел чести быть вам знаком, оттого… что я получал образование, приличное моим летам, в пенсионе, и потому, занимаясь науками, я не имел чести быть с вами знаком; да и матушка моя не имела чести быть с вами знакома, потому что я не имею чести вас помнить…
– Куда же вам и помнить! Вы были еще махеньким, когда она изволила переставиться. Я в тот год родила Малашу… Вот дочь моя, батюшка Петр Степанович! Малаша, сделай книксу Петру Степановичу и познакомься. Прошу вас, батюшка, полюбить и ее, равно как и нас…
С сими словами представила она мне барышню… Как бы описать ее наружность?.. Снисходительно судя, она незадолго пред сим была двадцати лет; полна, кругом мясиста, росту выше среднего, смугленька, с алыми, довольно выпуклыми щечками; глазки хоть и небольшие, но канальские!.. быстрые, живые, жгущие, поражающие! бровки также черные, густые, широкие, сросшиеся. Шейка полная и хотя короткая, но толстенькая, и вдобавок, унизанная жемчугами разных сортов, доброт и цветов…
Признаюсь, с первого взгляда это барышня пришла мне крепко по вкусу!.. Но привлекательнее всего были в ней губки и ручки! Вообразите, губки полные, выдавшиеся вперед от маленького, кверху вздернувшегося ее носика, пухлые, словно подушечки, сулившие большое наслаждение, кого осчастливила бы она своим поцелуем!.. Я думаю, он бы впился в них, как в медовой сот, и только покинул бы их для большего наслаждения – лобызать ручку, прелестней коей я до того не видал. Полненькая, смугленькая, с ясно видимыми жилками и покрыта нежным, мягким пухом, словно свежий персик!.. И я был счастлив! Подойдя со всею ловкостью, я, облобызал эту ручку и с трудом отделил от нее счастливые мои уста, впившиеся в нее, точно как в тесто!!!
Признаюсь, она меня с первых пор очаровала… не взглядом своим, потому что, делая мне приветствие, прищурила глазенки свои до того, что их почти и не видно было, но всею фигурою своею, ловкими приемами и поворотами – до того, что я, облобызав ее ручку, забылся и стоял пред нею как вкопанный; немногого недоставало, чтобы броситься пред нею на колена и тут же объясниться в лютой, пламенной страсти! Счастливая мать, с удовольствием заметив произведенное ею на меня действие, поминутно повторяла: «Это дочь моя; да, батюшка, это дочь моя!» И подлинно, было чем тщеславиться!
Рассудив потом, что неловко же было мне оставаться перед нею так долго, я начал ей говорить самые вежливые приветствия; все ей говорил: имею честь, да – как я счастлив, да – удостойте и т. п. Она, слушая меня, все усмехалась, что я растолковал в хорошую для себя сторону. Мать уже отвела меня и усадила подле себя, продолжая беспрестанно говорить о достоинствах своей дочери: как она любит ее и как стоит быть любимою (при этом я кашлянул громко, чтобы обратить на себя внимание, и, взглянув на прелестную Малашу, громко вздохнул), как воспитала ее и каким приданым хочет наградить, когда бог пошлет ей жениха (я опять так же вздохнул).
– Другим детям даст отец, – говорила она, – это его воля; но Малаше я назначаю всю мою собственность: жемчуг, брильянты, золотые и серебряные вещи и деревню, все ей!
Потом принялась уверять, как она меня всегда любила, принимала во мне участие, как бы в родном сыне… и тут же обняла меня, поцеловала в голову и сказала:
– Кабы бог наградил меня таким сыночком!
Посудите, что я тогда чувствовал!.. Увы! я только мог вздыхать!..
Опекун, как видно, весьма доволен был, что я так сблизился с его женою; ласкал свою дочь и поглядывал на меня. Я видел ясно, как я счастлив!
За обедом мать посадила меня подле себя и беспрестанно подкармливала. Как скажет, что это Малашин любимый кусочек, то я, хотя и по горло сыт, пожирал все очень охотно, дабы показать тем рождающуюся мою страсть. Более сего я не умел чем высказать любовь мою и потому, встав от стола, едва мог дышать от пресыщения.
Слушая неумолкаемые рассказы матери о Малаше, я пристально и нежно глядел на прелестную; она также начала на меня взглядывать страстно и значительно. Насмотревшись и наглядевшись вдоволь до самого вечера, я стал откланиваться. Подойдя к руке прелестной Малаши, я услышал от нее: «Покойной ночи!..» Ах, как я скоро и сладко уснул после такого милого желания!!
Я проснулся поздо утром. Первая моя мысль была, что я влюблен в Малашу… Хорошо, влюблен. Что же далее? – Женюсь на ней. Но как открыться, как приступить к изъяснению в любви? Буду по-вчерашнему, мало говоря, чаще и громче вздыхать; может быть, меня спросят, о чем вздыхаю? я все буду молчать и вздыхать; тут они поймут все и увенчают страсть мою… О радость! о восторг! о восхищение!..
О любовь, любовь! какие ты делаешь с нами превращения! Я, оставивший службу и приехавший затем, чтобы вырвать мое имение от опекуна, сосчитать его и получить все свое, теперь готов был все до последнего отдать, ото всего отказаться, лишь бы услышать от обожаемой особы: «Я твоя!» О любовь, любовь! как ты сильна!
Я спешил одеваться, чтобы скорее быть с обожаемым предметом, как вошла ко мне хозяйка, только лишь возвратившаяся домой. Первый вопрос ее был:
– Отчего так, ваше благородие, смутен и невесел?
– Так-с, ничего-с. Может быть, нельзя сказать, – отвечал я.
– Ах, батюшки-светы! Да не зазноба ли уж какая?
Я вздохнул, помолчал, потом еще громче вздохнул, сказав:
– Влюблен-с!
– Ну, так и есть! – продолжала она. – Я сразу отгадаю. Уж не Маланья ли Макаровна сокрушила ваше благородие?
– Кто же другой может сделать меня несчастным, как не эта богиня? – вскрикнул я со всем жаром пламенной страсти.
– И, ваше благородие, это плёвое дело! Что и думать; девка к вечеру наша будет.
– Да как к этому приступить? как начать?
– Спроси меня, бывалой, ваше благородие. Я уж не одну свадебку склеила. Вот как следует сотворить: постарайся-ка, ваше благородие, с девкой-то остаться с глазку на глазок, да, не говоря доброго слова, чмок ее в руку крепко, чтоб у нее жилки задрожали. Вот она спросит тебя: «Нешто вы любите меня?» А ты тут и рассыпься ей сахарными и медовыми словами и расскажи, как ты ее любишь и обожаешь, и зови ее на любовь к себе. Вот она и скажет: «Я, ваше благородие, любиться готова, но только честно и благовидно, не иначе, как чрез законный брак». А ты тут и молви ей: «Не на что ж и я иду, как на едакой путь». Вот тогда и к родителям за благословением, да по рукам, да веселым пирком и за свадебку. Вот, батюшка, ваше благородие, как на свете дела делаются. Мой покойничек, Сергеич, точно с такими лясами ко мне подъехал, а я и уши развесила, да, спасибо, тетка дело направила, покрыла венцом. Ну, да наше дело сторона; а ты, ваше благородие, не упускай Макаровну-то. У! девка важная! Рослая, полная, из сотни свою голубушку заметишь.
Как на огне горел я, слушая справедливые похвалы мною обожаемой, и так заслушался своей хозяйки, что воображал желание мое сбывшимся и почитал себя обладателем прелестной Малаши. Но, одумавшись, увидел, что я еще далек от цели моих желаний, а достигнуть до нее почитал уже не так трудным, узнав порядок, по которому можно будет приступить к делу. Исполненный надежд, пошел я в дом, где пребывал рай души моей!!!
Примітки
Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 94 – 98.