Глава двадцатая. О том, как я представился
и определился в полк

Г. Ф. Квитка-Основьяненко

По приезде в город, где квартировал… мушкетерский полк, опекун прежде всего озаботился познакомить меня с некоторыми из сержантов того полка, дворян нашего наместничества. Они меня обласкали и, рассказывая о своей свободной жизни, снисхождении полковника и ласковом обращении штаб-, обер- и субалтерн-офицеров, о лагерной жизни, веселье от музыки, барабанов… ободрили меня и поселили желание скорее определиться на службу и быть так нарядну, как один из сержантов гренадерской роты, и франтить в высокой красивой шапке.

Узнав о приезде полковника из лагеря, опекун повел меня к нему. Знакомые уже сержанты остановили меня в передней, пока спросит полковник, и объяснили мне, что при представлении стоит только понравиться полковнику наружностью, смело и ловко отвечать, то и пойдет все хорошо; что он начальник милостивый, снисходительный и т. под. Вот я и начал располагать, как ловче представиться полковнику и показать, что я знаю светские приличия. Устроив свою наружность и подготовив ответы, я ожидал представления.

Дверь отворилась, и меня ввели в большую комнату, в которой, кроме опекуна моего, было несколько офицеров и вестовых, тут же являвшихся к полковнику. Он стоял посредине, и я, следуя наставлениям знаменитого мусье Ригодона, шаркая и порхая, подавался вперед, не расчислив, что эта комната гораздо менее пенсионской залы… раз, два, три… Увы! За недостатком места и близким стоянием полковника, отличные мои па не могли быть выделаны со всею грациею, и я, толкая тут стоявших, опрокинув стол с бумагами, подлетал к полковнику. Он, отступая от моих наскоков все далее и далее и дошедши уже до стены, принужден был принять оборонительное положение и, выставя руки вперед, старался не допустить меня к себе… «Постой, постой! – кричал он. – Твоя речь впереди… Кто ты, душенька?»

– Мусье Столбиков… честь имею себя рекомендовать… прошу меня полюбить. – Так говорил я вольным духом, продолжая шаркать, как казалось мне, ловко и все на одном месте.

– А! – сказал полковник, – это и видно, что ты во всей форме мусье; но твоя речь впереди, а наше дело тебя обработать. Желаешь ли служить у меня в полку?

– Желаю-с.

– В которую же роту написать тебя? Не имеешь ли родных или знакомых? так туда тебя и напишем. Скажи, в которую желаешь?

– В гарнадерскую, – отвечал я без всякой запинки…

Громкий и резкий смех полковника раздался по всей его квартире… опекун искривил лицо насмешливою улыбкою и отворотился в сторону; вестовые, ординарцы и все, тут бывшие, скалили зубы, осматривая с ног до головы нового гарнадера…

Сам черт надоумил меня изъявить такое желание! Я пленился убором одного сержанта этой роты; но, по его росту и фигуре, ему все пристало; а я, быв не выше двух аршин с двумя вершками, короткошея, сутуловат, и, на беду, брюхо у меня было необыкновенно странное и на взгляд смешное. Вся эта фигура украшена огромною головою и поставлена была на тонкие кривые ноги… Подлинно, что гарнадер!…

– Ну, брат, уморил ты меня, мусье гарнадер! – сказал, вдоволь нахохотавшись, полковник. – Однако же твоя речь впереди; я отдам тебя в добрые руки. Волею или неволею, а из тебя сделают что-нибудь порядочное. – Потом, оборотясь к тут же стоявшему кому-то, в мундире с галунами на обшлагах, приказал, чтобы меня написал в третью роту, и, оборотясь ко мне, сказал:

– Только, бога ради, оставь свое мусьество. Кой черт тебе вбил в голову, что ты мусье? Ты просто – недоросль Столбиков, а чрез час будешь слуга ее величества. – Потом, ударив меня по плечу, сказал: – Поздравляю тебя солдатом. Ступай!..

– Нет… воля ваша… – почти вскричал я, – я ни за что не хочу быть солдатом…

– А чем же? Не прямо ли полковником? Удивляюсь я, – сказал он, обращаясь к опекуну и тут стоявшим офицерам, – как в этих пенсионах учат молодых людей! Кто ни вступал ко мне из таких воспитанников, все были одинакого покроя. Ну, как не знать первоначального долга российского дворянина, что каждый из них есть и должен быть солдатом, обязанный служить до конца дней своих. А как за богом молитва, а за царем служба не пропадает, вот и тут усердно служащего, способного, рачительного, именем нашей государыни, начальство производит выше и выше, и таким образом от солдата дослуживаются и до фельдмаршала; дослуживаются, а не берут чинов по желанию. Так вот же иностранная челядь, приходя к нам кормиться, не заботится поселять в молодых людях главных, необходимых правил. Ну, что требуется от русского дворянина? – спросил он меня. – Отвечай: как тебе об этом в пенсионе толковали?

Что мне было ему отвечать? Ни мне и никому в пенсионе об этом ни слова не говорили; а потому я как наслушался в пенсионе мусье Филу, так и поспешил с самодовольным видом отвечать: «Знать по-французски, танцовать и…»

– Довольно, мой голубчик, тебя не переслушаешь. Твоя речь впереди, договоришь после, а теперь ступай-ка в роту. Клепачов! Возьми его, сдай капитану и скажи, чтобы мне вечером его представили: я хочу еще им полюбоваться.

Сказав это, полковник ушел, не замечая даже моих прощальных поклонов, которые прервал Клепачов, взяв меня за руку и ведя из квартиры на улицу.

Примітки

Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 61 – 63.