Глава пятая. В которой описывается,
кто и как начал меня образовать

Г. Ф. Квитка-Основьяненко

Я опять стал заброшенный мальчик. Пробовал приходить к опекуну, по его приглашению; но когда он с первого раза закричал на меня: «Пошел вон отсюда и не смей мне глаз показывать! через тебя эти хлопоты!» – то я, закрыв руками глаза, выбежал от него и уже более не только приходить, но ежели когда и издали видел опекуна, то, закрывая поспешно глаза руками, прятался, куда можно было.

Прощай и чай со сливками, сухарями, булочками; прощай варенье, пряники, орехи и все сладости!.. Все кончилось для меня; я опять очутился с ребятишками… Новое мое платьице, сапоги, белье… все как не бывало, и я очутился в прежнем своем виде.

Между тем опекун с поверенным были в больших заботах. Все писали да посылали бумаги и разные посылки. Наряжались целые фуры с домашнею провизиею, коровы с телятами, лошади парами и даже шестерками – и все это, по рассказам людей, отправлялось в губернию. Сам опекун раза три ездил в губернию в препровождении бричек, нагруженных всякою всячиною.

В последний раз возвратясь, с торжеством воскликнул: «Уф! победил злую женщину… Везде ей отказали, везде меня защитили и утвердили единственным опекуном навсегда».

На вопрос поверенного, где она теперь, опекун сказал: «Кажется, потащилась восвояси; будет помнить здешнее угощение». Вскоре после того опекун отправился в другие деревни.

Среди моих игр на улице с ребятишками подошел ко мне мальчик, сын нашего священника, и сказал: «Петруша! (все меня так называли) иди к нам, я тебе покажу новую игру».

Не подозревая ничего, я охотно пошел за ним. Пришед во двор, я увидел тут и самого отца Филиппа, как будто ожидавшего меня.

– Петр Степанович! – сказал он. – Войди, голубчик; посети мою хижину, – и с сими словами, взяв меня за руку, повел в свой дом.

Слыша такое ласковое, необыкновенное для меня приветствие, я охотно шел за ним.

Войдя в дом, я изумлен был, увидев тут няньку и дядьку моих; но в каком виде! При жизни матушки няня ходила всегда в ситцевых платьях и чепчиках, а теперь она… бедная!.. в самом простом и бедном крестьянском платье; равно и дядька, вместо порядочного кафтана с блестящими пуговицами и шелкового камзола, в самом дрянном зипунишке.

С трудом уверясь, что это они, я почувствовал большую радость, что наконец свиделся с людьми, и при матушке бывшими для меня любезными, а без нее одними, оставшимися мне из всего, что напоминало мне счастливое время; но видя сих милых для меня людей в таком грубом, нищенском виде, от жалости к ним начал горько плакать и, бросясь к ним на шею, целовал их со всею горячностью. Как живо представилось мне тогда счастливое время, когда я был ласкаем матушкою и присматриваем этими людьми!..

– Голубчик ты наш!.. Петрушенька!.. Петр Степаныч!.. сироточка круглая!.. вот как тебя опекли!.. хуже старца божьего… хуже последнего нищего!.. – так приговаривали старики, целуя меня в голову, щеки, руки и обливая искренними слезами…

Наконец отец Филипп, также утирая свои слезы, сказал; «Полно же, полно; успокойтесь сами и дайте ему покой. Дитя, верно, кушать хочет… не станем терять времени, примемся за дело, по условию. Подай-ка, Семеновна, что у тебя там есть».

Это предложение было весьма кстати, потому что я действительно уже не помнил, когда ел хорошо: следовательно, с восторгом увидел поставленные передо мною блюда простых, но вкусных кушаньев и со всем усердием принялся за них, при беспрестанных ласках добрых няни моей и попадьи.

Окончив со мною хлопоты по провиантской части, приступили к комиссариатской: приодели меня в чистое, приличное господскому дитяти белье, в пристойное платье и обувь и, одним словом, сделали из меня мальчика, которого не стыдно было в люди показать; потом обсели меня почтенные эти люди и начали объяснять мне все дело.

Рассказали, как меня опекун не любит, имеет намерение сделать из меня глупца и повесу, чтобы, отняв у меня имение, оставить без всего; что тетушка это предвидела, приезжала издалека, чтобы взять и воспитать меня, но что опекун до этого не допустил, потому что в губернии старшие за ним руки тянули, и потому я остался на руках опекуна; что тетушка моя, дабы не дать врагу успеть в своем намерении, поручила отцу Филиппу сумму денег, чтобы меня приодеть, зазывать меня к себе, обучать меня всему, что он знает, и содержать няню и дядьку моих для услуг мне.

«А потом, – заключил отец Филипп, – когда ты, Петр Степанович, выучишься всему, подрастешь, войдешь в разум, так ты очень легко опекуна скинешь, будешь всем управлять сам и наградишь как сих преданных тебе людей, призиравших тебя от колыбели, так и всех прочих, коих промысл божий послал тебе во услужение. Только, Петр Степанович, поверь мне: без ученья ни в чем не успеешь и дашься врагу своему в посмешище. Прошу тебя, умоляю, оставь негодное твое до сего поведение; кинь сообщество, тебе неприличное; приходи ко мне ежедневно; учись прилежно, слушай и повинуйся мне безропотно, и увидишь после, какие плоды принесет твое исправление».

Отец Филипп продолжал долго меня увещевать; дядька ему подтакивал, а няня все плакала и упрашивала, чтобы я поспешил выучиться и выгнал бы опекуна-злодея, который, несмотря на лета и заслуги дворовых людей, всех посадил на барщину, приписав к малосемейным крестьянам, и ежедневно погоняет их на работу как скотов.

Слушая их, я желал охотно учиться всему, имея в предмете, что здесь со мною будут ласково обращаться; тетушка (как меня тут уверяли), узнавши о моих успехах, пришлет мне славных игрушек и всяких лакомств; а главнейшее то, что, выучась всему, я не буду зависеть от опекуна и даже могу прогнать его.

Приступили, с молитвою, к учению, и я возобновил в памяти все то, чему меня учила матушка, и наконец пошел было далее, но недалеко зашел. Ни отец Филипп, ни я не были виноваты: сколько у него было усердия, столько у меня старания; но ничто не клеилось: я имел врожденную тупость, весьма печалившую доброго отца Филиппа.

Каждый день я исправно являлся к нему и твердил уроки… но, к сожалению, все то, что надобно было постигать умом, никак не было мною понимаемо; да и памятью не мог похвалиться. А оттого, промучившись более полугода и тупо подвигаясь вперед, огорчал усердного моего наставника.

Чтобы утвердить меня в чтении, отец Филипп занимал меня разными полезными книгами. По-латыни я мог читать; но читаемого не понимал, за неимением словаря, а сам отец Филипп значение слов, от давнего времени, забыл. Как же он обучался в семинарии, где преподавался и французский язык, то склады и выговор слов французской азбуки, как предмет, необходимый для меня в свете, несколько объяснял мне. «А далее, – вздохнув, сказал, – не могу, потому что и сам ничего не знаю».

Примітки

Зипун – плечовий одяг російських селян із грубого домотканого полотна.

Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 23 – 26.