Глава пятаянадесять. В коей подробно изложено, чему я научился и в чем успел
в пенсионе
Г. Ф. Квитка-Основьяненко
Вот каким порядком шло воспитание юношества моего времени! и вот каков был наставник наш и руководитель!.. Благодарю бога, что все то, что он изрыгал против религии, не осталось у меня в памяти, и я ужасался бы даже мысленно повторять его учение. Из наставлений его для жизни нашей в свете могу припоминать и сказать нечто. Он говорил:
«Человек рожден свободным; таковым и должен быть во всю жизнь: властен избрать себе место для пребывания и занятие для существования… Он властен расстаться с жизнию любым для него образом; эта мера – верх образованности свободного человека… Имеющие пока власть располагать вами хотят непременно, чтобы вы учились наукам; вот вас удаляют от домов, принуждают оставить привычки, избранные вами от чувствования свободы, требуют, чтобы вы изнурялись, сидя по нескольку часов с книгою в руках, или чертили всякий вздор; желают, чтобы, вопреки свободной воле вашей, память ваша была загромождена названиями городов, царств, давно не существующих, именами и деяниями людей, которые, если бы могли опять возвратиться в наш мир, конечно бы, не делали уже тех проказ, за которые величают их героями. К чему же все это мучение?.. Чтобы погрузить вас в новую неволю: я говорю о всякого рода службе…
Фи!.. свободный человек – и служит!.. Конечно, принято уже, что человек должен приобрести звание и наружные украшения; чем отличнее, тем уважительнее; но для этого не нужно жертвовать ни полминуты спокойствием своим, а тем менее подвергать себя смерти или увечью. Если вы не встретите в службе сильного покровителя, могущего всё, желаемое вами, доставить вскорости и без ваших трудов, бросайте службу немедленно и избирайте другое занятие. Какое? – спросите вы. Всякое, но только могущее доставить вам существенные выгоды. То занятие наилучшее, которое, хотя и не принесет чести, – сего пустого слова, не имеющего ничего существенного, – но которое наполнит ваши карманы.
Я вам пример; в… губернском городе я был башмачник; кое-как с большим трудом содержал себя с семейством, и будущность моя не была ничем обеспечена. В том же городе земляк мой, бывши прежде хлебником, открыл пенсион для воспитания юношества по плану, ныне и у меня заведенному. Доходы его умножались, и он ежегодно отсылал в отечество свое значительные суммы на будущее время. Мне это понравилось; я решился – и поехал искать города, удобного для моего предприятия. Ваш доставил мне все выгоды.
Слабое о вещах понятие, предрассудки, свойственные веку, еще не стряхнувшему варварской, татарской, душившей в продолжение трех столетий пыли, легковерие и прочие полезные для меня качества ваших родителей обогащают меня, как вы сами ныне, достигши возраста и быв озарены здесь истинным понятием, видите…
Мне платят огромные суммы денег, дабы я вас научил всему, по их малодушному понятию, полезному; я беру деньги; но я не так глуп, чтобы употреблять их, как объявил; я прячу их, а вас воспитываю в той свободе, для коей вы рождены, не изнуряю вас никаким принуждением и в свое время, ослепляя глаза ваших нежных родителей виденными вами экзаменами, пускаю вас в свет, как вы и вошли в него, без всяких знаний, но свободными, не изнуренными и, может быть, довольно уже приготовленными – не служить, а действовать в свете…»
Вот как мыслил и как действовал наш почтенный наставник, мусье Филу… Но русскую кровь не превратишь ни в какую микстуру; она не терпит никакой иностранной подмеси. Сначала, правда, когда искусным, обольстительным образом вольют в нее некоторое количество иностранных помоев, приправленных сахаром, она забурлит, запенится, зашумит, пойдет колобродить – но ненадолго.
Это брожение переработает все, и осадка обыкновенными каналами дойдет до уничтожения, а все русское, чистое, истинно благородное, благоразумное, молодецкое остается в своем свете, в своем блеске. Это видно было впоследствии на воспитанниках мусье Филу: как он ни старался, сколько ни заботился испортить их нравственность, поселить вредные, дурные правила; не только не радел о их учении, но даже мешал научиться им чему-нибудь; а за всем тем ни в одном из них не осталось поселяемых правил: все они, вступя в службу, – большею частию, военную, – от примера товарищей и руководства начальников, совершенно выкинули из головы иноземную блажь и были бравыми, храбрыми офицерами.
Правда, ни один из них не мог служить в дежурстве, с трудом подписывая свое имя, не мог быть адъютантом; но, служа грудью, получали чины за прямое отличие, и некоторые дослуживались даже до двойного на камзоле позумента.
Теперь со всем чистосердечием скажу, чему я научился в течение пяти лет жительства моего в пенсионе мусье Филу.
Благодаря отцу Филиппу, благодетельствовавшему мне в детстве, церковную печать я мог читать твердо, гражданскую же не так бегло и писать довольно чисто и прямо; в пенсионе почерк мой утвердился от переписки для взрослых учеников стихов, коих нельзя было найти в печати…
Отец Филипп полагал, что для меня нужен будет латинский язык; оттого я более прочих учеников в пенсионе успел во французском, т. е. мог прочесть страницу книги не более как с десятью ошибками; смысл читаемого, по догадкам, разуметь мог, но перевести из слова в слово напрасно бы трудился. Хотя и явился было у нас Лексикон отличный, собранный Михаилом Чулковым, но мы его скоро изорвали на папильоты для танцклассов и на швермеры для комнатного фейерверка к именинам мамзель Дороте, и оттого не знали значения многих слов.
Говорить по-французски мы все были мастера; но мы болтали только необходимые слова, а разговора ни вести, ни понимать не могли. В арифметике я не пошел далее умножения; но если множитель имел нули, тут я становился втупик… разнородные же числа никак не лезли мне в голову. Из геометрии я очень явственно чертил круги и треугольники; но что оно означало, для чего было бы полезно, и по сей час не могу додуматься.
Географию слушал и по карте за пальцем учителя всю Россию проходил, но за границу не пускался и соседей наших, кто они, как поживают, хоть убейте, не знаю.
Российская грамматика… ох уж мне эта грамматика!.. по моему мнению, самая пустая наука! Я целой свой век и говорю и, с кем нужно, переписываюсь вовсе без грамматики, и меня понимают и отвечают словесно и письменно. В ней я только понял и затвердил союзы да междометия – и коротко и ясно! А глаголы? Это убийственные вещи! Страдательные да вспомогательные; ну, прошу понимать! А еще есть неправильные. К чему же неправильное и выучивать? Когда обдумаю и удосужусь, право, напишу новую грамматику, в коей поставлю вверх дном все, доныне существующее. Всем, подобно мыслящим, она понравится и будет удобна к изучению.
Долго бился я и с российскою историею, и все по-пустому: я смешивал царствование Василия Темного с Василием Шуйским, как в танцах английский променад с монимаской; без хронологического порядка сплетал все эпохи, как прыгал хлопушку без такта. Рисовал с натуры углем на стенах, а карандаша в руки не брал. Вот и все науки, которые преподавались у нас в высшем классе; о прочих же предметах мы вовсе и не слыхали, исключая, когда при экзаменах вытверживали заданные нам ответы.
На скрипице, настроенной или ненастроенной, я играл превосходно двадцать четыре штучки: Дербентский марш, Сенявина менуэт, контраданс на взятие Азова, песни: «Как у наших у широких у ворот» и «При долинушке стояла», обе с вариациями, и тому подобные.
Слышав, что танцы есть такое искусство, без которого человеку нельзя явиться в обществе, я терпеливо переносил все физические страдания, брань мусье Ригодона, насмешки товарищей и, наконец, хотя достиг до того, что в четыре года я узнал правила менуэта, фигуры первейших, славящихся и ныне танцов, как-то: а ля грек, монимаску, хлопушку, английский променад и даже из 24-х фигур французской кадрили затвердил пять с па де Ригодон, но правильно не мог танцовать, по особенной неловкости моей в оборотах, равно как и в движениях ног, что заставляло меня часто спотыкаться, толкать даму, задерживать другие пары; в музыке я не только не мог различать так называемых колен танцов, но и такта вовсе не понимал, как и в игре на скрипице. Нет, танцы мне не дались.
Вот как я был учен! И это ученье, в продолжение пяти лет, стоило 12 732 руб., как значится в отчетах моего опекуна, на коих верхний земский суд подписал: «Расход употреблен правильно».
Но зато горячих напитков я вовсе не знал и в карточной игре не участвовал, чем и отличался от прочих моих по возрасту товарищей, а… ох! тяжело признаваться, но не могу умолчать обстоятельства, важного в моей молодости.
Живя еще дома, от крестьянских мальчишек, с коими я тогда играл, занял я упражнение в воровстве, которое, не быв никем запрещаемо, обратилось в непреодолимую страсть. Вступя же в пенсион мусье Филу и быв еще в младшем классе, я с завистью смотрел, что у каждого из моих товарищей были прянички, маковнички, пастилы и даже медовые варенья, и, чувствуя желание овладеть столь лакомою чужою собственностью, я долго побеждал себя, стыда и страха ради; наконец не выдержал и поддался искушению: подметив, где лежали такого рода прелести, принадлежавшие задушевному моему приятелю, я ночью, когда все уснули, добрался до них и – покушал, чего хотел; но чтобы не пало подозрение на меня, проложил след остатками и скорлупою к кровати ученика, на коего я был зол.
Утром, встав ранее прочих, я объявил о следах и доискался, что запас был тронут. Все дети вознегодовали на оклеветанного мною, ужасались, как можно быть так подлу, чтобы решиться на столь низкое дело. Я горячился более всех и проповедывал против мерзости сего порока. Сколько невинный ни оправдывался, сколько ни защищался, даже слезами, но никто ему, после ясных доказательств, не верил; и он признан от всех нас вором.
Спустя несколько времени, когда забыто было происшествие, я возобновил свою тактику и произвел так же удачно; последствия были те же. Мне это нравилось, и я продолжал фуражировать всегда с отводом на того же ученика. Ропот был ужаснейший! бедный малютка плакал от напраслины, а я, облизываясь после лакомства, читал ему наставления… Но, наконец, меня подстерегли, поймали на месте преступления и с поличным представили мусье Филу.
Великодушный наш наставник улыбался, слушая подробности моих хитростей, и, наконец, сказал: «У мусье Столбик (так он коверкал мою фамилию) нет сластей, а хочет также лакомиться; он употребил средство для удовлетворения своей нужды».
– Но средство не похвальное, не благородное, низкое, подлое, мерзкое! – закричали невинные в чувствах и понятиях дети.
– Всякое средство извинительно, если оно удовлетворяет мои нужды и даже желания, – важно произнес почтенный мусье Филу такую фразу и оставил жаловавшихся.
Пример и наставления подействовали. Явились подражатели моему промыслу – и мало-помалу воровство дошло между нами до высшей степени. Хитростям нашим не было конца; но всех удачнее и замысловатее отличался я, до того, что и сам мусье Филу дивился моим изобретениям и предсказывал, что из меня будет нечто великое в этом роде.
Счастливые потомки наши, видя все училища доведенными до возможного совершенства, а частные пенсионы – под близким и строжайшим наблюдением правительства, конечно, не поверят, чтобы среди всех властей производилось зло, подобно как в училище мусье Филу; но я не преувеличил ничего: ссылаюсь на живущих еще, знающих в подробности воспитание юношества в пенсионах мусьев Филу с братиею и сестрами.
Примітки
Кагульская битва – битва на річці Кагул у 1770 р. під час російсько-турецької війни 1768 – 1774 р. У цій битві російська армія здобула перемогу.
… дослуживались даже до двойного на камзоле позумента – тобто до чина полковника.
Швермер (від нім. Schwärmer) – вертушка, фейєрверкова ракета. Саморобні швермери – паперові трубки, наповнені порохом.
Василий Темный – великий князь московський (1425 – 1462). У 1446 р. галицький князь Дмитро Шем’яка осліпив його, звідси й прізвисько – Темний.
Василий Шуйский – російський цар (1552 – 1612).
Дербентский марш – марш, складений на честь перемоги російських військ у 1796 р. над армією перського шаха Ага-Мохаммед-шаха і здобуття Дербента.
«Как у наших у широких у ворот», «При долинушке стояла» – народні російські пісні, що з різноманітними варіаціями виступали однією з широко побутуючих форм світської музики; вміщувались у багатьох музичних збірниках XVIII ст., виконувались як у поміщицьких садибах, так і при дворі, особливо в єлизаветинську епоху.
Куверт (від франц. couvert – накритий) – столовий прибор.
Фуражировать – добувати фураж у населення з оплатою або грабежем.
Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 52 – 56.