Глава шестая. О том, как приехал чиновник
и напугал опекуна
Г. Ф. Квитка-Основьяненко
Уже четыре года продолжалось учение мое у отца Филиппа. Отлучки мои из дому не обращали ничьего внимания, только с начала моего преобразования, как-то нечаянно увидев меня Макар Тимофеевич и заметив на мне порядочное платье, сказал: «Вот как наряжен! Откуда это у тебя все берется?» – «Тетушка мне присылает», – робко отвечал я. «Умно делает», – сказал он и оставил меня по-прежнему без внимания, быв доволен, что обо мне пекутся другие и избавляют его от забот.
Впрочем, когда опекун отъезжал в другие деревни – что часто случалось – то всегда подтверждал поверенному: «Берегись козней тетушкиных: она в состоянии и украсть его у нас». На что тот отвечал: «Не на таковских напала».
В один вечер, зимою, я был в доме, как приехал человек с письмами к опекуну. Это и часто случалось, но теперешние письма крепко потревожили его, и он приказал звать поверенного к себе как можно скорее. Тот прибежал запыхавшись. «Беда, братец! – заревел опекун, у которого волосы на голове а бровях стояли как щетка. – Беда!»
– Что случилось? – вскричал, оторопев, управляющий… Тут вошли они в кабинет и долго между собой советовались.
На другой день опекун поскакал в город и, пробыв там дня три, возвратился мрачный и унылый.
– Что хорошего привезли? – спросил его поверенный при встрече.
– Черт чертом! – отвечал опекун. – Ни с которой стороны подступить нельзя. Грозит…
Опять вошли в кабинет и заперлись.
В продолжение месяца опекун с поверенным были в больших хлопотах: все писали разные книги; считали на счетах, призывали ключников, смотрителей заводов; переписывали у них реестры, дарили им новые платья, на деревне бедным выдавали хлеб… как вдруг прибежал гонец с известием, что «сегодня к ночи чиновник приедет…». Опекун помертвел, поверенный заметался и не знал что делать.
Парадные комнаты отпирают, чистят; прежних лакеев матушкиных отыскивают, одевают во что попало; вынимают из кладовых лучшее серебро, белье к столу, фарфор, хрусталь; потом это все прячут, вынимают старое… суматоха, толкотня, беганье… опекун ходит по комнатам, руки ломает; поверенный стоит в стороне и все думает; наконец подошел к опекуну и стал с ним разговаривать. Долго они говорили между собою секретное, как вдруг раздался крик: «Едет, едет!..» Опекун побледнел, вздохнул, поднял глаза к небу и, взяв меня за руку, пошел встречать приезжего гостя.
Карета остановилась у крыльца, и начал вылезать из нее человечек, маленького роста, толстый и пузатый. Увидев нас, стоящих на крыльце, он снял с головы картуз и остался в колпаке. Когда он взошел на крыльцо, то опекун, подведя меня к нему, сказал: «Вот малолетний наследник имеет честь встречать вас, Козьма Иваныч, в своем доме…»
– А дом у него еще цел? – запищал тоненьким голоском чиновник и, сняв колпак, явил нам свою голову, совсем плешивую… Чуть-чуть я не захохотал громко. Не знаю отчего, плешивые головы были для меня тогда смешны.
Потом чиновник, потрепав меня по голове, сказал: «Расти велик, голубчик, да вступай в свои права. А пока я все твои растасканные крохи пособеру, чтоб…»
– Не угодно ли пожаловать в комнаты? – сказал опекун почти замирающием голосом.
– В комнаты? сюда? в дом? – пищал чиновник. – Нет, сударик; я с вами хлебосольства не намерен вести. Прошу назначить мне квартиру в деревне; со мною все есть; мне вашего, то есть сиротского, не надо. Я знаю закон, имею совесть, боюсь бога, дорожу мнением моих собратий и не допущу на себя ни малейшего нарекания. – Говоря это, он прошел до гостиной, помолился и сел на диване. Я с большим удовольствием смотрел на опекуна и восхищался его замешательством її страхом, с каким он предстоял пред чиновником; он более тогда трусил, нежели матушкины ключники пред ним, когда он с них за что взыскивал и потчевал их пощечинами. «Ага! – думал я, – есть-таки человек, коего и ты боишься!» От этого родилось во мне понятие о незнакомце, как о существе необыкновенном.
Наш гость, поведя глазами по гостиной, которая совершенно была обнажена от всех уборов, прищурив маленькие свои глазенки, снова запищал: «Какая пустота! В таком богатом имении дом древней дворянской фамилии совершенно гол! Куда бы все это подевалось?.. А?..»
– Как ненужные вещи… – едва говорил уже опекун, – чтоб не портились… спрятаны в кладовые…
– Да, точно. Вот и бюро с курантами; здесь все органы перепортились бы, так его и упрятали в надлежащее место. – Так говорил чиновник, снимая между тем перчатки, шейные повязки и все дорожное, конечно, забыв, что не располагал оставаться в доме. – Ох, батюшка Макар Тимофеевич!.. знаю, сударик, все. Я вам не прежний толстяк; со мною так нельзя поступать. Я помню свою обязанность быть защитником угнетенных сирот и оберегать имущество их от разорения. Надо помнить совесть, – продолжал он, наливая густые сливки из большого серебряного молочника в поднесенную ему матушкину дорогую фарфоровую чашку с чаем. – Надо вам так наблюдать, чтобы и маленькая крошка никуда без нужды не тратилась… – Тут он остановился, потому что вложил в рот большой сладкий сухарь, намоченный в чай… – И все попечение, – продолжал он, – обращать должно на сироту, чтобы он не терпел ни в чем нужды… Подай мне еще чашку, да с ромом… – сказал чиновник слуге и потом, пыхтя над беспрестанно подаваемыми ему чашками, продолжал: – Сироте, батенька, горько сиротство; а как еще никто его не приласкает да доведет терпеть крайность и огорчения, тогда грех смертельный нам, обязанным о них заботиться.
«Вот, – подумал я, – теперь и мне будет хорошо: опекун, выслушав такое прекрасное наставление, конечно, начнет заботиться обо мне». Чиновник откушал все свои чашки, но на меня не обратил никакого внимания, хотя я перед ним все болтался. Обо мне никто не подумал и в то время, когда подали десерт, все-таки на матушкином богатом сервизе. Наш гость насыщался, а я смотрел ему в глаза.
Накушавшись, чиновник начал свое поучение и рассказал все начисто, как опекун разоряет мое имение, а сам наживается. «Все, батенька, знаю, до последнего, – продолжал он. – Ко мне приходили крестьяне из этой деревни, донесли мне все, все беспорядки ваши объяснили, все злоупотребления открыли… Пожалуй-ка, сударик, отчеты; я все книги сам пересмотрю. Прикажите их сложить в комнате, где буду ночевать; я, после молитвы, сам все пересмотрю… Знаю, батенька, как вы содержите и малолетнего; все знаю. Ему теперь четырнадцать лет; а чему и где он учился?.. А?.. я его сам проэкзаменую…»
Тут поверенный, стоявший у дверей, взяв меня за руку, незаметно начал отводить и увел меня в мою комнату, приказав, чтобы я никуда ни ногою не выходил и чтобы теперь же ложился спать; оставив меня одного, ушел.
Примітки
Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 26 – 29.