Глава шестаянадесять. Гласящая об разных происшествиях в пенсионе мусье Филу
Г. Ф. Квитка-Основьяненко
В старшем классе, куда и я поступил, был ученик двадцати двух лет, некто Столбинский, роста двух аршин осьми вершков, широк в плечах, силен и мужествен не по летам. Он был сын помещицы Новгород-Северского наместничества. Она, имевши его одного сына, по нежности к нему, дабы дитя, как называла она, не повредило службою здоровья, располагала продержать его в пенсионе до двадцати пяти лет.
Этому дитяти никто из товарищей не смел противоречить: право свое доказывал он кулаками или, схватив за волосы, приподнимал спорящего кверху и тем убеждал его признать себя виновным. Как он ничему уже не учился и жил на особых правах, то и пользовался свободою до того, что по вечерам выходил из пенсиона и возвращался к рассвету. Для ночных его занятий денег, присылаемых матерью, было недостаточно. Он прибегнул ко мне.
Уверив меня в приязни, просил моей помощи, чтобы я, посредством известных моих способностей, снабжал его деньгами, вынимаемыми у товарищей, и, обещав мне всякую защиту и покровительство от нападков товарищей, убедил меня согласиться. Я приступил к делу.
Сколько ни брали против меня предосторожностей, как ни прятали товарищи свои деньги, все было тщетно! Никакой замок, никакая крепкая обделка ящика, комода – ничто не спасало подмеченных мною денег. Пустая тревога ночью, мною же произведенная, гулянье воспитанников вечером или что-нибудь удалившее всех из спален предавало в мои руки все, желаемое мною. За нападки на меня в самом начале Столбинский вступался за меня и толчками и тому подобными убеждениями удерживал их от мщения мне.
В продолжение времени Столбинский открылся мне, что у него завелась любовная интрига с мамзель Дороте. Хотя я был и по девятнадцатому году, но не вдруг понял дело, а выслушав подробное объяснение всех его затей, согласился помогать ему за прекрасно обделанную коренковую трубку с черешневым чубуком. Войдя в посредство, я переносил от любовников записочки – от Столбинского конфетки, а от мамзель Дороте к нему колечка, перстеньки и т. под., все металлическое, что все после обращалось у нас в деньги.
Приобретя доверенность, я был допущен мамзель Дороте к самой крайней откровенности, то есть: она уже без записок, на словах, поручала мне сказать братцу, в котором часу вечера или раннего утра она может выйти в сад, к беседке или к пруду, и какой от нее будет подан знак, если что-нибудь помешает ей прийти на место свидания.
Во время таковых их прогулок я должен был скрытно находиться в саду и иметь строжайшее наблюдение, чтобы мусье или мадам Филу не вздумали также прийти в сад. Заметив же, что они подходят к саду, я немедленно начинал визжать поросенком, в чем я был очень искусен и визжал натурально, приучившись к тому еще дома, играя с ребятишками. Услыша мой сигнал, влюбленные разбегались в противолежащие стороны: Столбинский, бегая по саду, громко и сердито атукал, а я, по мере приближающегося неожидаемого посетителя, удалялся и прекращал визг, заколачивал дыру в соседнем плетне; а ловкая мамзель Дороте проворно кидалась к цветнику и без выбора вырывала с корнями несколько цветов, подносила их к отцу и со слезами жаловалась, что проклятый поросенок испортил цветы maman…
Погоревав о цветах, побранив соседей за их оплошность, приласкав огорченную мамзель Дороте, поблагодарив Столбинского за его поспешность и ловкость и, наконец, меня за явное к их дому усердие, мусье Филу, препровождаемый нами, возвращался домой и рассказывал приключение в саду, разумеется, сходно с нашими ему донесениями…
По прошествии некоторого времени Столбинский, который прежде сам назначал свидания с мамзель Дороте, выпрашивал их, вымаливал, и когда она не соглашалась приходить, грозил застрелиться, – вдруг начал редко являться на свидания, назначаемые уже мамзель Дороте. Потом дошло до того, что мамзель Дороте со слезами умоляла меня убедить Столбинского хотя на минуточку прийти к беседке, что она имеет открыть ему весьма важную тайну… Но, жестокий, весьма хладнокровно выслушивал мои убеждения и сухо отвечал: «Мне некогда»… Бедная мамзель Дороте от печали похудела, сделалась невесела, против обыкновения удалялась от нашего общества и, уединяясь, все плакала… Здоровье ее расстроилось, частые обмороки пугали нежных родителей ее, и они, огорченные, скорбели и тужили, не понимая причины болезни ее.
Примітки
Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 57 – 58.