Глава втораянадесять. О том, как началось
и продолжалось ученье в пенсионе

Г. Ф. Квитка-Основьяненко

Наконец привезен был и последний, так долго ожидаемый, ученик. Итого в пенсионе мусье Филу было нас пятьдесят восемь учеников, платящих по пятисот руб. ежегодно за пенсион, исключая других предметов, как то: музыку, танцы, лечение, прислугу – если не было собственного человека; если же был, то особо за содержание его.

Еще несколько дней прошло в приготовлениях к открытию ученья, и наконец 24-е сентября, вторник, назначен был для сего торжества.

Утром все ученики были поставлены в зале, не по порядку в ученье и летам, а по росту. С сего дня и мусье Никола вступил в отправление должности помощника смотрителя. Много было ему хлопот установить всех: только лишь уладит ранжир и готовится идти с донесением к мусье Филу, что все кончено, как смотрит – один в середине очутился головою выше флангового!

Новая забота, новая переформировка! Опять все готово… но вот опять в средине окажутся два, ростом ниже самых последних… Все это мастерили шалуны или поднимаясь на цыпочки, или подгибая колена… Наконец мусье Никола, вышед из себя, объявил, что весь изобильный и вкусный завтрак сейчас велит выкинуть за окно, если не приведет в порядок нашего ранжира. Это средство помогло, и все дали волю делать с собою, что угодно было мусье Никола.

Наконец вошел мусье Филу с приглашенными учителями и другими гостями. Потом вынесена была доска, на коей с разрисованными бордюрами было изъяснено расписание часов для занятий во всех классах. Торжественно прочел ее сам мусье Филу во услышание учащим и учащимся и повесил ее в зале на видном для приезжающих месте.

С душевною горестию я взирал на это наше законоположение. Посудите! там стояло: «Воспитанники встают в пять часов утра…» Увы! можно ли быть здорову, а наконец и живу, вставая прежде осьми часов!.. Далее расписано было на все Дни недели преподавание наук, наименований которых я теперь и вспомнить не могу. Даже самое воскресенье назначалось для повторения и приготовления уроков. Боже мой! во всю неделю ни получаса отдыха. Одну отраду, одно утешение я находил, взглядывая на ярко означенные обед и ужин, кои, к обрадованию моему, назначались ежедневно.

После торжественного помещения доски с науками на стену начато было… не что другое, как угощение отличным завтраком. После того, по причине худой погоды, поставлены были карточные столы: гости играли в ломбер, вист и во что кто хотел. Обед был изобильный, а вина подносимы были беспрестанно.

После обеда мусье Филу приступил к договору с учителями, потому что даже до того дня никто из них не был приглашен преподавать науки. После долгих торгов и совещаний из многих приглашенных договорены были учители: российскому чтению и чистописанию, арифметике до тройного правила, грамматике российской, чтению и писанию французского языка, музыке и танцованию.

Хотя сии предметы составляли пятую часть назначенных для нашего учения, но мусье Филу о прочих говорил, что закон веры есть важный предмет и неудобопостигаемый в возрасте его учеников; его можно будет преподавать в старшем классе, когда воспитанники будут приготовляться к выпуску. История и география вообще не нужны, как пустые науки: историю прочесть, ландкарты рассмотреть – вот и пройден курс. Для геометрии ученики его еще слабы, и неизвестно, кто из них пойдет по военной части; там только нужна геометрия. Предметы, относящиеся к словесности всех языков, отлагаются до времени, пока умы учеников, будут приготовлены. Рисование, по его мнению, также пустой и ненужный предмет.

«Мои ученики, – говорил он, – не приготовляются в художники; им не быть живописцами, рисовальщиками… Впрочем, – говорил он отпускаемым учителям, – это мое распоряжение пока; придет время, я не премину просить вас о преподавании ныне отлагаемых предметов». Итак, с избранными учителями заключено условие счет вести по билетам; а прочих, ненужных, угостили еще и всех отпустили по домам.

25-го сентября, в первый учебный день, я точно проснулся в 5 часов, чтобы не пропустить чаю, к коему и поспешил. Мусье Николе, усадив нас пришедших, числом не более двадцати, очень важно ходил по комнате, посматривая на часы. С первым ударом шести часов он поспешил запереть дверь в чайную, и хотя с тем вместе прибежало множество учеников, стуча в двери и крича, что они давно были готовы и, услыша бой, поспешили к чаю; но аккуратный мусье Никола остался, непреклонен и не дал им никому чаю. Я заметил этот порядок и решился лучше недоспать, нежели пропустить чай с молоком и булкою.

В 8 часов утра мусье Никола ввел нас в классные залы. Мусье Филу прохаживался там. Немедленно вошли учители для всех трех классов. Мусье Филу подошел к учителям, благодарил их за труд и объявил, что он, как иностранец, для показания своего уважения к покровительствующему правительству, должен жертвовать своею пользою, чтобы исполнить в точности все узаконения, опасаясь, чтобы и родители сих детей не возроптали на него, если он будет вести юношество не по правилам господствующей религии; а потому как он видит в календаре на сем числе крестик, что означает праздник то и не может позволить диткам учиться.

Сколько учители ни убеждали его, сколько ни доказывали, что это праздник только церковный, а не общественный, но мусье Филу тем более не соглашался, чтобы дитка учились; это по мнению его значило бы – идти против узаконений церкви. Нечего было делать: к нашему обрадованию учители ушли, не преподав нам ничего, и к таковому же обрадованию мусье Филу пошли без билета… В последующие затем часы приходили другие учители и получали тот же отказ.

26-го числа точно был табельный день, и учители не приходили. Наконец дождались и учебного дня: 27-го, в 8 часов утра, вывели нас в класс. Явился учитель российского чтения и писания. Лекцию свою он начал уверением, что кто не выучится читать, тот не прочтет никакой книги, а кто не выучится писать, тот не напишет ни одной строки; то, чтобы нам научиться читать и писать, советовал нам учиться читать и писать. Это продолжалось полчаса, и мы, как обыкновенные слушатели, вовсе его не слушали.

Потом приступил он, для приведения всего класса – по его словам – в систему, испытывать, кто как силен в чтении. Мы сидели по ранжиру. Три малютки впереди меня оказались не знающими еще азбуки, и потому экзамен с ними кончился; дошла очередь до меня. Учитель написал на доске заглавное, вроде печатного – А и спросил, что он написал. Ответ был безошибочен. Следовала та же буква строчная и писанная. Я, потеряв терпение, высказал учителю, что я знаю более и могу сказать, какая часть речи А. «О! так его во второй класс», – сказал учитель.

– Не можно, – возразил мусье Филу, – он очень мал ростом: как показать его между средними, кои все гораздо выше его? Он будет безобразить весь класс, а я люблю порядок. Да и какая нужда, что он, знавши более, будет прослушивать зады? Тверже будет в чтении; а при посещении ревизора или почетных особ им можно закрасить класс. Понимаете?

Учитель, в знак согласия, поклонился и продолжал испытание прочих. Итак, я, несмотря на все мои познания, приобретенные от отца Филиппа, по одному несчастному росту, остался в числе первоначинающих.

Испытание производимо было со всею точностью, и как в младшем классе было тридцать четыре ученика, то, когда экзаменовался 23-й и начало бить десять часов, учитель прекратил начатый вопрос, протянул руку к мусье Никола для принятия билета, получил, нам поклонился и вышел.

Вслед за ним вошел учитель французского языка, семинарист, с заплетенною косою и – как заметно было – в чужом сертуке, длинном и широком. Учитель сел и, устроясь с полами своего одеяния, начал без приветствия, изъяснения и испытания о произношении французских букв, причем часто заглядывал в принесенный им обрывок какой-то книжки. Литера Е изъясняема была со всею подробностию; Ai и Au пройдены скоро; но, написав на доске Oi, учитель объявил, что произносится как российское У.

Все ученики за ним заревели «у-у-у!», но я не выдержал и, встав с места, объявил, что Oi во французском диалекте произносится как «оа»… «Как?» – вскричал изумленный учитель и начал рыться в своем обрывке. Перебирая и с трудом прочитывая правила, он сказал: «Какая досада! в моем самоучителе о таковом предмете вырвана страница; пока выправлюсь, произносите «оа». «Оа!» – закричали мы все в один голос.

Оправясь от смущения, учитель начал расспрашивать меня, в какой книге нашел я ныне изъясненное правило. «В Пеплиеровой грамматике», – отвечал я. «Нет ли у вас этой полезной книги?» – спросил он. Я объяснил, что она находится у отца Филиппа. После чего он возобновил изъяснение; но когда открылось, что человек десять из нашего класса не знают даже названия французских букв, то и началось изъяснение А, В, С, D и т. д. Тут учитель не имел уже надобности в своей книжке и изъяснял все из головы. Для первоначальных мы, знающие даже тройные склады, должны были зевать в классе. Того требовал порядок, заведенный в пенсионе мусье Филу.

Послеобеденные классы прошли в слушании нами названия немецких букв, а из арифметики цифр до 8-ми, потому что ученики тупо затверживали значение цифр. Что же происходило в прочих классах, мне не было известно.

Так прошел первый, и потом подобным образом проходили и другие учебные дни.

«Немного же я приобрел познаний в целый день!» – так рассуждал я после вечерней молитвы, прочитанной мною самим, ибо в пенсионе ни утром, ни вечером не было общей молитвы, а предоставлено было на волю каждого молиться или вовсе не молиться. Мусье Филу для сего имел свое правило, которое при случае повторял нам: «Не должно никого принуждать в исполнении правил религии. Каждый имеет совесть, рассудок, волю».

По расписанию занятий в субботу после обеда танцкласс. Вот разве поднялась суматоха! Созван был весь парикмахерский цех: начали всем пенсионерам вчесывать тупеи à la pigeon, привязывать черные тафтяные кошельки, завивать и приставлять над ушами по три пукли, потом все это помадить, пудрить; должно было каждому обуться в чулки и башмаки, вздеть французский кафтан. Без сих украшений танцовальный учитель не позволял даже глядеть на танцы, не только в них участвовать.

К шести часам все было готово, ожидали только m-r Rigodon. За сею важною особою мусье Филу послал свою коляску, в которой разъезжать имела право только мадам Филу с мамзель Дороте; следовательно, можно вообразить, с каким вниманием ожидали мы приезда сего знаменитого учителя!

С шумом и предваряющим благоуханием, от изобильного орошения о-де-лаван-амбре происходящего, вошел мусье Ригодон, мужчина лет в шестьдесят, в голубой шелковой полной паре с большими стальными блестящими пуговицами; камзол и кафтан по борту вышиты разноцветными шелками; прическа его с большим тщанием была обработана и напудрена; тоненькие и сухие ножки также с отличною заботливостию были украшены полосатыми разноцветными чулками и блестящими большими пряжками на башмаках; сухое лицо его было щедро натерто светло-синеватыми белилами, а впадшие щеки улеплены малиновыми румянами. Такая наружность его сильно поразила меня. Видя, что и сам мусье Филу встречал и относился к нему с особенным вниманием, я почувствовал к нему уважение и признал его между всеми мусьями, как заглавную букву между прочими буквами.

С необыкновенными ужимками, кривлянием и шарканьем во все стороны раскланялся он всему собранию, причем две семилоровые длинные цепочки от часов, в правом и левом карманах находившиеся, болтались, следуя движениям его, также во все стороны и занимали меня более всего. Окончив приветствия, он дал знак двум в углу стоявшим музыкантам, и они начали превосходный и доныне везде употребляемый менуэт Сенявина.

Мусье Ригодон ангажировал мамзель Дороте, тут же бывшую и бесподобно причесанную, с огромным тупеем и цветами, и убранную в желтый робронт. Все ей было к лицу, и она была очень мила. Ученики стали также попарно, и начались шарканье ногами, мерные поклоны, правильное опускание и поднимание рук… Мусье Ригодон, озирая быстрым своим глазом всех танцующих, поминутно под музыку распевал приказания: «Мусье Базиль, голова прямо… Мусье Вольдемар, поклон скверно… Мусье Жан, рука вольнее… Мамзель Дороте, грациозней улыбка… шарман!..»

Долго он забавлялся сим плывучим танцем; потом начали прыгать: пудра со всех причесок рассыпалась по всей зале, кошельки болтались по спинам – и больше ничего я не мог понять. Наконец мусье Ригодон выбился из сил, и ему, развалившемуся на софе, приносили прохладительного.

Отдохнув, он принялся за первоначальных. Дошла очередь до меня; он заметил: «Это какой-то урод! Вряд ли я что сделаю из него». Вот и принялся за меня… Ах, батюшки! что я должен был вытерпливать!!! Ноги мои выворачивали, почти выламливали, вставляли их в какой-то ящик, где пятки мои становились почти вперед, а носки назад… Ужас!!! Составы мои трещали, жилы не только в ногах, но и во всем теле растягивались, корчились; руки терпели подобное мучение; спина, голова – опущенная всегда вниз, брюхо – выдавшееся вперед… должны были принимать положение, противное натуральному… Мучился я; но мучился же и мусье Ригодон со мною: задыхаясь, облитый потом, толкнул меня от себя и кричал: «С этой колодой и я не могу ничего сделать!»

Мусье Филу, подбежав, начал упрашивать его, примолвив вполголоса: «Богата дитка…» – «Это дело другое», – сказал мусье Ригодон и кончил класс.

Не меньше вытерпливал я и мусье Ригодон в следующие танцклассы.

Примітки

Ранжир (від франц. ranger) – розташовувати стрій по росту.

Ломбер, віст – різновидності карточної гри.

Тупей – чоловіча конусоподібна зачіска на волосяній подушці, згодом – просто високо начесаний спереду чуб.

О-де-лаван-амбре (від франц. eau de Levant ambré) – вид одеколону.

Семилоровий – із семилору, сплаву міді з цинком, кольором подібного до золота.

Сенявина менуэт – йдеться про «Менуэт» Синявіної – зразок світської любительської творчості, позначеної наслідуванням іноземної музики. Синявіна Катерина Олексіївна – фрейліна єкатерининського двору, співачка, піаністка і композитор.

Робронт – шовкова жіноча сукня з широкою спідницею.

Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 39 – 44.