Глава перваянадесять. О том,
как я приготовлялся к учению

Г. Ф. Квитка-Основьяненко

Не только три дня, сказанные мусье Филу для какого-то тона, но и после того точно никто мною не занимался; я спал утром, сколько хотел; бегал, ходил и занимался, чем мне угодно было, что также делали и прочие товарищи мои, потому что хотя сентябрь был почти уже в исходе, но ученье у нас еще не начиналось затем, что не все ангажировавшиеся ученики возвращены были от родителей после вакации. Попечительный мусье Филу на вопросы родителей, скоро ли начнется ученье, обыкновенно говаривал: «Пока не привезут последнего ученика, я не открою ученья, чтобы не отнять способа и одному из вверенных мне юношей приобресть полезное».

Итак, мы все жили в совершенной свободе и занимались, кто чем хотел, что и называлось, до открытия ученья, общим классом. Зная совершенно все игры и шалости, занятые мною у крестьянских мальчишек, я научил им товарищей, а чрез то приобрел над сверстниками какое-то преимущество. Даже старшие обращали на меня внимание и охотно перенимали у меня брани и ругательства, слышанные мною от опекуна и слуг его; за то товарищи учили меня употребительным французским словам; я вытверживал их скоро и даже целые фразы мог проговаривать бегло.

На все наши шалости и проказы не только мусье Никола, помощник содержателя, особа важная в пенсионе, как скажу после, но и сам мусье Филу смотрели сквозь пальцы и никого никогда не удерживали от наших занятий. Взрослые ученики проказничали свойственно их летам, а мы, малолетние, как нас называли, практиковались в своих занятиях. Иногда присоединялась к нам и мамзель Дороте, четырнадцатилетняя дочь мусье Филу, живая, проворная, миловидная блондиночка.

Сентябрь был уже в исходе, но ученье не начиналось за неприбытием одного ученика, жившего верст за пятнадцать оттуда. Его мать все еще не решалась отпустить 17-тилетнее дитя так далеко и на такое долгое время, т. е. до декабря месяца.

Я замечал, что каждый день к обеду некоторые ученики не приходили, и, не зная настоящей тому причины, мало обращал на то внимания, а относил, что они, по своеволию не желают обедать за общим столом. К ужину же от каждого из нас требовалась записка, желает ли кто ужинать. По числу желающих приготовлялся ужин.

Я, по природе моей любя – не то чтобы именно ужинать, а под различными наименованиями во всякое время есть, – спешил подавать записку о желании моем ужинать; но, к сожалению, желание мое не удовлетворялось вполне, ибо поставляемые на стол два блюда вмещали в себе слишком мало кушаньев, невкусно и неопрятно приготовленных, до того, что я, приготовляясь поужинать – как говорится – плотно, часто, с стесненным сердцем, при подносимом мне таковом блюде должен был произносить: «Не хочу».

За одним из таких ужинов, когда я был голоднее обыкновенного, следовательно, снедаем был и большею досадою, один из товарищей начал подшучивать надо мною, что я-де и дома таких лакомых блюд не едал; я, быв сердит, начал высчитывать, какие вкусные были у нас блюда, и прилгал, чего никогда и не бывало…

«А подавали ли у вас к ужину физику с молоком?» – спросил товарищ очень хладнокровно. – «О, как же! – поспешил я уверить его и торжествующим голосом продолжал: – Почти чрез день, потому что это было мое любимое блюдо». Злодей замолчал и не улыбнулся; но на другой день, лишь я вышел к товарищам, как они, окружив меня, начали кричать: «Молочная физика пришла… он ест физику с молоком… физика с молоком».

Сначала я не мог ничего расслушать и отгадать, что значит эта физика; но когда припомнили мне о вчерашнем разговоре и возобновили свои насмешки, тогда я начал было сердиться и требовать, чтобы они замолчали но два из старших начали убеждать меня, чтобы я не сердился за данное мне прозвание и что между ними нет ни одного, кто бы не имел названия, данного от товарищей; что сам мусье Филу знает об этом правиле и забавляется остроумным: и приличным изобретением прозвища, а иногда и сам такое придумывает.

В подтверждение своего рассказа они начали призывать: «Зеленый гвоздь… носорог… павлюшка… чувилька…» и т. под. Каждый, носящий таковое прозвище, немедленно подходил без всякого неудовольствия и, подтверждая сказанное, просил и меня охотно принять данное мне прозвище, ибо, в противном случае, дадут мне новое, самое обидное для меня.

После долгого обдумывания, видя невозможность избавиться от данного мне прозвища, должен был я согласиться. Не успел я произнести своего согласия, как громкие рукоплескания раздались в зале и все с торжеством бросились к мусье Филу с донесением, что «Столбиков отныне молочная физика». Добрый наставник наш долго сему смеялся и утверждал, что и он не мог бы приличнее дать мне прозвища. Итак я остался молочною физикою в пенсионе навсегда. Этим именем называли меня товарищи, встречаясь со мною и в большом свете.

Примітки

Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 37 – 38.