Глава девятая. О том, как меня приуготовляли к определению в пенсион

Г. Ф. Квитка-Основьяненко

Немедленно после отъезда чиновника опекун с поверенным, поговорив очень долго и посмеявшись над ним, как «он сначала не давался в лад, а потом заплясал по их дудочке» и что «хотя они ему и жестко постлали, но ему мягко было спать», пошли «управляться с бунтовщиками…»

Я пустился к отцу Филиппу и на вопросы его рассказал все подробно, что чиновник делал и говорил с самого приезда; N. В. не забыл рассказать о колбасах и как чиновник на другой день совсем был иной в обращении с опекуном, и как решено дело о крестьянах.

Добрый отец Филипп, слушая меня внимательно, утирал слезы и, наконец, обняв меня, сказал:

«Горький сирота! Вот защитники твоего имущества, сберегатели твоих прав, попечители о будущей участи твоей!.. Жалуйся же на них – никто не поверит, чтобы в сем почтенном сословии был такой изверг… О! если бы правители губернии были всеведущи!.. Но есть бог, отец сирот и защитник угнетаемых. Я не сетую о тебе, Петр Степанович: ты получишь возмездие и увидишь разорителей своих в стыде и нищете, и ты же их избавишь от крайности».

Когда я рассказал, что чиновник предложил определить меня в пенсион для обучения наукам, то отец Филипп, вздохнувши, сказал:

«Жаль мне тебя, Петр Степанович! Там ты ничему не научишься, а опасно, чтоб не развратился. Впрочем, старайся сам для себя… Бедное дитя! ты и без того обижен природою во многом, а у тебя и достояние, от родителей доставшееся, хотят отнять… Займемся пока ученьем здесь».

И я продолжал свое ученье все прежним порядком. Семью семь не вбилось мне в голову и после сделанного мне чиновником экзамена.

Опекун ездил по прочим имениям поверять порядок и продавать заводы. Эти заводы всегда причиняли ему много хлопот: прежде надобно было содержать их и смотреть за ними, а теперь продавать. Лучшее как из рогатого скота, так овец и лошадей, купила или – как рассказывали знающие – взяла за долг супруга моего опекуна, потом родственники управляющего, протоколист и другие. В экономии не осталось ничего к спокойствию моего Макара Тимофеевича.

Окончив всю эту операцию, опекун с довольным видом сказал при посторонних: «Теперь я разжился на деньги и могу; приступить к определению Пети в пенсион».

В самом деле, он занялся очень усердно, чтобы приодеть и снабдить меня всем нужным. Устроив все, назначил день нашего выезда.

Определение меня в пенсион казалось для меня ничтожным обстоятельством. Собственно, опекунского надзора за мною не было; не было даже и никакого попечения: одет ли я, обут ли, накормлен ли я? – до этого он вовсе не снисходил, и как часто я при нем бывал голоден и нуждался в одеянии, то удалиться от него мне очень желалось. У доброго отца Филиппа хотя на насчет желудка и было мне хорошо, но мне не нравились у него эти несносные – родительные и винительные, которых никак понять не мог; следовательно, предполагая, что, расставшись с отцом Филиппом, расстанусь с досадною грамматикою и прескучною арифметикою, я и тут не находил причины сожалению; а слыша, что в пенсионе собрано много мальчиков я думал, что играм и шалостям у меня с ними не будет конца!

Вот почему я не только без грусти смотрел на все сборы к отъезду моему, но еще с нетерпением ожидал этого времени, которое, наконец, и настало.

Накануне отъезда я прощался с отцом Филиппом, который мне много чего-то говорил: как я должен прилежно учиться,: как вести себя, удаляться от вредных обществ, с товарищами дурного поведения не дружиться и много тому подобного; но более всего из сказанного им радовало меня уверение его – и притом каким-то торжественным голосом – что я уже вышел из детства, что прежнее все детское мое поведение теперь вовсе нейдет и что я, став юношею, сообразно тому должен вести себя.

Это известие, что я уже не дитя, а нечто – юноша, восхищало меня, ободряло и поселяло во мне выгодные мысли о мне самом. К тому же дядька и няня мои, пришедшие, по извещению отца Филиппа, проститься со мною, просили, умоляли меня «поучиться годик-места, другой и, приехавши, выгнать опекуна из имения». Эта мысль восхищала меня, и я, не успехи в науках имея в виду, а протечение времени, нетерпеливо желал дождаться этого вожделенного дня, чтобы, приехав в дом, не удалить, а совершенно прогнать опекуна с поверенным и самому вступить в распоряжение имением.

Мы с опекуном приятельски расположились в карете и время во всю дорогу провели приятно: он все о чем-то думал а я большею частью спал и не обращал по дороге ни на что никакого внимания, пока мы въехали в наместнический город.

Примітки

Наместнический город – місто в царській Росії, де з кінця XVIII ст. знаходилося місцеве управління влади – «наместническое правление».

Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 33 – 34.