Глава четвертаянадесять.
В которой описывается, как происходили экзамены в пенсионе

Г. Ф. Квитка-Основьяненко

Кажется, ни о каком предмете не рассказываю так подробно и не упускаю малейших безделиц, как о счастливейшем времени пребывания моего в пенсионе м. Филу. Признаюсь, и вспоминать приятно! Вы, юноши XIX века, вы не будете иметь такой свободы в учении и жизни во вновь учреждаемых училищах. Слышно, что правила совсем отличны от правил м. Филу, и потому, хотя для памяти будущему юношеству, опишу, как в славящемся не только пред другими, в том же городе бывшими, но и пред всеми, в ближних наместничествах находившимися русскими пенсионами – в пенсионе мусье Филу – происходили осмотры, или визитации, пенсиона, равно и публичные экзамены.

В начале мая месяца в наш город приезжал чиновник, отряженный наместником обозреть пенсионы во всех подробностях. Когда мусье Филу узнавал о приезде его в город, тотчас отправлялся к нему с донесением и отчетом. Мы, ученики, подсматривали, что мусье Филу, кроме толстых тетрадей, укладывал в свою коляску разного вида и меры свертки, ящики и т. под., которых обратно уже не привозил. Потом начиналось ожидание осмотра самим чиновником: закупалась различная провизия и вина в большом количестве; чистили покои; спальни и постели пенсионеров приводили в отличный порядок; о нас – и говорить нечего: нами занимались до невероятности.

Всякий день мы были чисто одеты и даже убраны; шуметь, резвиться, бегать из комнаты в комнату, как мы обыкновенно делали, были мы упрошены уняться на это время, с обещанием вперед других выгод; итак, мы смирнехонько сидели на скамьях, по классам, имея в руках книжки; но как не у каждого из нас было полное число учебных книг, то у иного в руках была грамматика, у другого арифметика – и даже у одного был «Избранный российский песенник Михайла Чулкова», выпрошенный учеником у мамзель Дороте.

Она также должна была играть роль при визитации пенсиона и потому каждый день была разубрана, причесана, распудрена, заснурована и в бочках последнего фасона. Учитель семинарских певчих, приглашенный на сей случай, руководствовал ее в твержении новейших песен: «Желанья наши совершились…», «Гроза нас, Лиза, гонит…», «Протекли мои утехи…» и другие, подобно сим, чувствительные.

Обыкновенные наши учители не приходили, но приезжали преподаватели высших наук, договоренные от мусье Филу «дать публичный экзамен». Первоначально они писали каждому ученику ответы, судя по его возрасту, состоянию и способности затверживать и произносить. Бедные ученики повозрастнее! Что вам доставалось? Посудите: как можно было затвердить три ответа из такой науки, о которой он до того и не слыхал? Вечером нас можно было почесть за беснующихся. Тот кричит: A plus В; другой твердит о прямолинейном треугольнике; иной горланит о тягости воздуха; а там раздается с разных сторон: Ярополк… тропа… Карл Великий… мускулы… и проч., и проч. Чего же стоило затвердить эту премудрость, из которой мы ровно и двух слов не понимали? Но, с горем пополам, ответы были вытвержены.

Вот мы чиннехонько сидим в классах… вдруг раздается: «Едет… едет!..», и мусье Филу бежит сломя голову встретить гостя. Пудра от его пышной прически вьется за ним; мадам Филу с мамзель Дороте, разукрашенные, остаются в трепетном ожидании посреди гостиной… дверь отворяется… чиновник в красном наместническом мундире входит важно отвечает благосклонно на наш поклон и с приятною улыбкою произносит: «А! это ваши питомцы!.. Мне приятно будет с каждым в особенности познакомиться».

Наконец, увидев нашего временного учителя, стоящего с книгою у доски, делает ему приветствие, благодарит его именем начальства, что он, из патриотизма, свободное от полезных занятий своих время посвящает на образование юношества, и, примолвив: «Продолжайте, продолжайте!» – идет с большим шарканьем, предводимый торжествующим мусье Филу, к нетерпеливо ожидающей его мадам Филу, целует ручку ей и дочери и – скрывается во внутренние комнаты, куда вслед за ним несется огромный в съестном и питейном отношении завтрак, последуемый обеденным столом, соразмерным времени, особе и обстоятельствам.

Наш временный учитель хотя и получил от временно начальствующего над ним приказание продолжать, но как он ничего с нами не начинал, то и продолжать ему нечего; вот он и идет прямо к пирующим и пристает к занятиям полезнейшим и приятнейшим для него; а мы идем чинно к своему столу, который в этот день бывает обильнее, нежели штрафной.

После обеда наши занятия не переменяются; но во внутренних комнатах по обеде, когда вынесут всё и опорожненные бутылки, начинается громкий разговор, смех, игра на клавикордах и голосочек мамзель Дороте, как канареечкин, распевает одну из новейших и отличных арий: «Долго ль мне тлеть в огне и мучиться повсечасно?» Рукоплескания заключают восхитительное пение… Потом все утихает и только слышны: «рокамболь… пас…» Затем видим их уже гуляющих в саду: чиновник с мадам Филу, а чаще с мамзель Дороте, а прочие в стороне.

К вечеру в беседке угощение чаем, и часто прибегающий лакей к экономке, запыхавшись, требует: «Рома… еще рома». Пирушка оканчивается опорожнением многих бутылок. Чиновник спешит окончить осмотр и, сопровождаемый хозяевами, проходя чрез залу, где мы все собраны, кланяется нам и, сказав: «Как вам, мусье Филу, приятно и лестно, что все лучшее дворянство здешней губернии поручает вашему присмотру, попечению и наставлению первейшую свою драгоценность, детей своих, надеясь, вашими стараниями, увидеть их со временем полезными сынами отечества», раскланивается и уезжает.

В один год приезжал такой чиновник, на беду нашу, с большими затеями, а именно: при таковом осмотре пенсиона он сказал, что весьма полезно было бы, если бы ученикам преподавались военные науки во всем пространстве. Мусье Филу, который никогда не терялся, и в сем случае изворотился: он уверил чиновника, что у него эти предметы преподаются и при публичном испытании он удостоверит его и публику в том на опыте.

На другой день приглашен был один из ученых, знающий требуемый предмет. Мусье Филу договорился с ним за 500 руб. Немедленно выбраны были из старшего класса два ученика решительных, голосистых, бойких, с хорошею памятью и чистым выговором. Ученый написал им роли для разговора. Предмет был взят из новых событий, именно: Полтавское сражение. Один ученик должен был доказывать, что наш Петр не всеми ошибками Карла XII воспользовался и что в таком бы случае победа была еще блистательнее.

Другой, напротив, объясняя всю предусмотрительность Карлову, его необычайные соображения и дальновидные распоряжения, обязан был отдать всю справедливость гению Петра, разрушившему все планы Карла, и каким именно, движением; разобрать и доказать, что другого рода движение, и не в то самое время сделанное, дало бы перевес Карлу и армия Петрова так же погибла бы, как шведская. Начали молодцы твердить роли, учиться чертить все расположение армий, местоположения – и в две недели приготовлено было отличным образом.

Между тем мусье Филу ездил приглашать главных чиновников, а мусье Никола прочих помельче, чтобы сделали честь пожаловали на публичный экзамен 3-го июня, в 4 часа пополудни. Мадам же Филу приготовляла прохладительные и другие напитки для гостей, убирала залу фестонами, вазами с цветами; а мамзель Дороте прибирала к лицу платья, шляпки и проч. приготовленные для сего случая уборы.

Настало 3-е июня. Прежде 4-х часов нас ввели в залу и расставили по порядку к вызову. С другой стороны отворилась дверь, и родители спешат занять места, чтобы насладиться удовольствием слушать ответы и радоваться успехам детей своих.

Кроме родителей, зала немедленно наполнилась посетителями разных родов, ибо – грех утаить! – при сем случае угощение бывало отличное;

Мусье Филу, выведя супругу свою к дамам и распорядив всем, наблюдал с неусыпным вниманием за ходом всего, чтобы не упустить вовремя действовать устроенными им машинами и успеть в представлении многосложного фокус-покуса.

Наконец дверь с шумом отворяется… входит чиновник в красном наместническом мундире, распудренный, в башмаках, как в танцкласс; раскланявшись, занимает главное место, кладет перед собою толстые тетради, взглядывает на них и издает роковое слово: «Извольте начинать».

Учитель класса вызывает ученика будто без выбора и будто же без намерения и выбора предлагает ему вопрос. Ученик, глаза в потолок, дует, не переводя духу, отлично вытверженный им ответ… Тут гений мусье Филу оказывается во всем блеске: если ученик надежный, он обращает на него внимание первых лиц; те хвалят, а задние ряды посетителей уже превозносят.

Когда же ученик робеет и опасно, чтобы не смешался, тогда мусье Филу начинает громко жаловаться на жар, сквозной ветер и т. под. и тем отвлекает внимание посетителей от болтающего ученика; мадам Филу с дочерью, наметанные, занимают гостей в своем ряду, пока чиновник, беседуя с близ сидящими дамами, не найдет времени сказать: «Хорошо, довольно». Что же касается до задних шеренг, чающих движения угощений, то им уже давно подносят, и они, дуя в стаканы и выдувая из стаканов, восклицают: «Прекрасно! бесподобно! отменно!» и т. под.

В тот год, когда было прибавлено испытание из военных наук, вышли ученики дать экзамен в сем предмете. Вот было чего послушать! Что бы сказал Карл XII, если бы услышал, что юноша, почти мальчик, по собственным – как показываемо было – соображениям, раскритиковал все его распоряжения, показал множество больших, плоских, непростительных ошибок? Что бы сказали и славные генералы бессмертного Петра, услышавши, что дети нашли и в их действиях ошибки, и если бы сии дети были тогда в военном совете, то, по их предначертаниям, победа была бы еще знаменитее! Доказательства, возражения лились рекою; доска испещрена была маршами, движениями корпусов, оборотами артиллерии, и шведы в пух разбиты… Внимание было необыкновенное!..

Громкие восклицания были наградою будущим героям, предводителям армий, как их тут уже начинали величать… Но вот один из посетителей, человек немолодых лет, с майорским брюхом и с полковничьим на нем камзолом, по утишений восторга от победы просил у мусье Филу позволения предложить его ученикам на рассуждение в наше время последовавшую Кагульскую битву и предоставить им сказать свои замечания о распоряжениях графа Румянцева и турецкого визиря.

Тонкий мусье Филу и тут нашелся. С чувствительностию благодаря сего почтенного посетителя за отличное внимание к его воспитанникам и методе учения, просил сделать ему и ученикам честь, а посетителям удовольствие, предложить во всей подробности свой предмет. При сем он сделал движение, никем не замеченное, как только одною мамзель Дороте.

Полковник подошел к доске и начал чертить расположение армий… как вдруг с шумом отворяется дверь… и ловкая мамзель Дороте, преследуемая наполненными бокалами, просит выпить за здоровье российских воинов и за победы их, прошедшие над шведами и настоящие над турками…

Мусье Филу до того рассердился за неуместное распоряжение своей дочери, что даже прикрикнул на нее, но… делать нечего!.. нельзя было отменить столь патриотического тоста. Бокалы были выпиты, и экзамен должно было кончить и приступить к раздаче награждений ученикам, оказавшим отличные успехи в науках и благонравным поведением служившим для прочих примером.

Мусье Филу представляет список учеников. Против каждого имени поставлены цифры – с большим рассмотрением, наприм.: которого родители присылают прежде срока деньги за пенсион, уплачивают по особым счетам и детей часто берут домой, против такого ученика поставлено высшее число 9. С уменьшением вышеописанных отличий уменьшается и нумерация и нисходит даже до 1; а вовсе не наблюдающим сих условий пишется крупный 0.

Чиновник, рассмотрев список, вызывает имеющего 9. Он подходит и, вне себя от удивления за неожидаемое отличие в прилежании и благонравии, принимает из рук самого чиновника, с торжественностию и официальностию вручающего, книгу или похвальный лист, в коем, соразмерно цифрам, отдана похвала ученику в учении и поведении.

Восхищенные… мало, восторженные родители, вне себя, забыв все, их окружающее, кидаются к детям, обнимают то их, то мусье Филу, торжествующего на пожатых лаврах и с самодовольною, но хитро-лукавою, как будто говорящею: «Я свое дело сделал», улыбкою посматривающего на всех; то целуют перчатки на руках мадам Филу и самую ручку мамзель Дороте, подносящую в то время розу чиновнику… Являются бокалы с пенящимся вином… и беспорядок, произведенный чувством благодарности, прекращается.

Входит мусье Ригодон – и воспитанники начинают двигаться в менуэте а ля Рейн. Потом отличные танцы – английский променад, монимаска, хлопушка, а ля грек – поочередно танцуются. Веселие сообщается присутствующим, и многие, даже сам чиновник, приглася мамзель Дороте, принимают участие в контртанцах. Фигуры каждого из них, одна другой мудренее, одна другой затейливее, доставляют и танцующим и смотрящим особенное удовольствие. Нарядный, обильный в съедомом и питейном отношении ужин заключает празднество, и гости, гораздо за полночь, разъезжаются с данного для них и ими испытания…

Не нужно объяснять о благодарности родителей к мусье Филу, изъявляемой ими потом, сверх постановленной платы, присылкою домашних или купленных произведений… О чиновнике мы знали только, что он уезжал потом в другой город.

Примітки

«Избранный российский песенник Михайла Чулкова» – йдеться про «Собрание разных песен», видане в чотирьох частинах (1770 – 1774) Чулковим Михайлом Дмитровичем (1740 – 1793), придворним актором, згодом – журналістом, видавцем, істориком і збирачем творів народного мистецтва.

В бочках последнего фасона – тобто в спідниці з фіжмами – на обручах з китового вуса.

Ярополк – великий київський князь (? – 980).

Карл Великий – франкський король (768 – 800), потім імператор.

Фестон – зубчата кайма по краям жіночої сукні, білизни, декоративної тканини.

Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 47 – 52.