Глава двадцать третья. О том, как я начал происходить в чины

Г. Ф. Квитка-Основьяненко

Не дали мне хорошенько и выспаться, как опекун приказал меня разбудить. Меня растолкали, одели по форме и отвезли в лагерь еще до утренней зари и сдали, как следовало, в роту. Я, как меня научили порядку, явился… Началась служба, а с нею мучение мое и учителей моих!.. Когда меня учили стоять, маршировать, поворачиваться, так ужасно мучительно было; но это еще все ничего не значило в сравнении, как принялись обучать меня… мушкетом артикул выкидывать… Ну, я вам говорю: беда моя, да и только…

Вообразите: ружье, на которое до того я боялся взглянуть, теперь должен был взять в руки, оборачивать его… а оно такое тяжелое, да еще и со штыком!!!.. И страшно, и тяжело! Капитан приставил ко мне самого доку учить артикулу, приказав в неделю сделать из меня служивого во всей форме… Натерпелся же и учитель мой!..

А что я потерпел, так на, да пади!.. Держишь этот мушкет у ног, стоишь вытянувшись, как струнка, не ворохнешься и во все глаза глядишь на учителя… А он как крикнет, да таким страшным голосом: «На пчо! Хватай мушкет по темпам: раз, два, три… мушкет на караул!..» Опять по темпам… Ой, мне эти темпы!.. Вообразите: не глядя на руки, а в поле, изволь хватать как раз рукою за самое то место, где должно, и чтоб каждый палец пришелся на указанное место… Ну, угадывай пожалуй!.. Чтоб хватка была ловкая, плечо не западало, локти выворочены вперед, носки врозь, пятки вместе, сам не шевелись!.. От ноги как хватишь на пчо, так едва на ногах устоишь, а тяжелый штык тебя и перевешивает… Я же был такой слабосильный!

На караул кое-как выкинешь и ногою притопнешь в лад; а как скомандуют «к ноге», вот была моя беда!.. Делай руками, а корпусом не шевелись и не своди глаз с… того… как бишь его?.. вот что показывает; да как пустишь мушкет со всего размаха… ты его к ноге, а он тебя по ноге… да так ударит больно, что свет в глазах померкнет, слезы брызнут в три ручья… дорого бы дал, хоть бы маленько простонать, авось бы легче было, так и морщиться не велит, да еще и приговаривает: «Сам виноват, вперед будешь осторожнее»… Какое сам виноват!.. Кажется, научила бы беда и осторожнее быть: десять раз осмотрительно опускаешь и всякий раз бьешь себе ноги.

Вообразите же: были люди, которые приходили смотреть на мое ученье артикула, и когда я ошибался и колотил себя, они хохотали!.. Каких людей на свете нет!!!..

Долго ли, коротко ли, тяжело ли, легко ли, а наконец применился я выкидывать артикул; так тут же принялись меня обучать стрельбе… И тут мне было невыразимое мучение!.. Не тяжело для тела, но мучительно для души или для сердца – я и сам не мог понять, что у меня страдало. Поверите ли, когда я еще заряжал только ружье, то во мне душа, сердце и все тело дрожало ужасно!.. Что же делалось со мною, когда я дергал ужасную собачку!.. И оно выстреливало страшно громко, искры и пламя из него так и брызнут, а дым всего тебя так и обдаст, что и света не взвидишь!.. Но к чему человек не приучится?.. Сначала я падал наземь; далее упадал только на колено; а там так обстрелялся, что только пошатнусь, да скоро и оправлюсь.

Вот, доведя меня до возможного совершенства, капитан вздумал похвастать мною пред полковником. Я был в карауле и в тот день был в веселом духе; выкидывал артикул ловко, маршировал в ногу, поворачивался сходно со всеми, а не напротив, как обыкновенно. Караульный офицер, по приказанию моего капитана, после вечерней зари нарядил меня мельт-ефрейтором (кажется, так я называю) рапортовать полковнику. Кажется, все вытвердил хорошо: как стать, как мушкет держать на плече и не делать на караул после зари и что отрапортовать.

Смело вошел я в палатку… но, увидев множество, гостей, освещение, смешался, неровным шагом подошел к полковнику; хватил было на караул, но на половине отставил и, кое-как управясь с мушкетом, бодро и громко прокричал: «Господин казенный ящик! при полковнику обстоит все благополучно!» Заметив насмешливую улыбку гостей и сердитую гримасу полковника, я спохватился, что наврал в своем донесении. Смешавшись, решился скорее уйти; хочу оборотиться – ноги не служат; хочу отставить ногу и сделать «направо кругом» – забыл, какую должно отставить; расшатываюсь, оборачиваюсь без порядка, иду скорее вон, не разбирая, ни с какой ноги и ничего; одним словом, бегу и ухожу от насмешек полковника и хохота офицеров…

Ночь провел я в большом беспокойстве… едва помня себя, отстоял я свои утренние часы, сменился… и тут ожидал, что последует со мною?.. сколько мне зададут фухтелей?.. Тогда еще не смотрели на дворянство и колотили нашу братию, и вот слушаю читающийся полковой приказ… не верю ушам своим… «Рядовой Столбиков, за отличие по службе, производится в капралы»… Можете судить о моем восторге, когда я, вместо ожидаемой беды, повышен чином.

Начальник взвода, где я был, первый изъявил свою радость, вскрикнув; «Насилу избавился я от этого медведя!» Другие удивлялись. Но адъютант рассказал подробно все дело. Полковник, видя, что из меня нельзя сделать не только что-нибудь порядочное, но и опасно было представить начальнику при могущем быть смотре, и чтобы освободить от ответственности себя и ротного моего командира, признал за выгодное произвести меня, потому что, быв капралом, да еще и сверхкомплектным, мог и не быть во фрунте даже и при самом смотре.

Какое мне дело до их заключений обо мне! Я, пришедши в палатку, вздохнул свободно и нимало не беспокоился, за кого меня считают; все выгоды были на моей стороне – я был уже капрал и, к спокойствию моему, мне не дали никакой команды и не препоручили никакой должности, яко неблагонадежному; а из-за того я жил себе как хотел; ел, спал вволю, ни о чем не думал и не заботился, получая от опекуна деньги по первому моему требованию; не сделав никакого отличия, получил чин.

Не осмотрелся я еще в новом своем чине, как меня неожиданно позвали к полковнику. Он, к удивлению моему, встречает меня ласково и говорит: «Ну что, любезный капрал! нравится ли тебе хоть новая твоя должность?»

Я, по долгу моему, вытянувшись, начал было отборными словами благодарить его за милости, как он, прервав мою речь, сказал:

– То-то же; твоя речь впереди; а ты и сам не знаешь, за что ты повышен. Тебя не можно бы держать в службе ни одного дня, но я хочу тебя года через три вывести в офицеры. Но послушай: зачем ты скрывал о своей учености? Если бы я знал, что ты многим наукам учился, я и не употребил бы тебя по фрунту. Одно что-нибудь. В военной службе ученые люди очень нужны. Теперь мне надобно отдать тебе справедливость: поздравляю тебя сержантом – ты науками приобрел это звание. Вот диплом, свидетельствующий о твоей учености. Профессор Филу препроводил его ко мне для вручения тебе по принадлежности; вот также и письмо от него к тебе. Иди нашивай галуны, зайди к Клепачову, чтобы написал приказ о твоем производстве, а после развода приходи ко мне.

Сказав это, он оставил меня.

Приняв от него сверток и письмо на имя мое, я стоял как вкопанный. Верить ли происходящему, или полковник издевается над моею ученостью, или мусье, а ныне профессор, Филу, в отмщение за былое, хочет сыграть со мною шутку?.. Но делать же нечего: в большой радости я вышел из палатки и не знал, за что приняться… поспешил прежде исполнить приказание начальства; Клепачов, разиня рот, слушал меня и, не поверив ни в слове, побежал к полковнику; а я зашел к казначею за галунами; тот ни верил, ни не верил, а отпустил мне двойную меру галунов и записал также еще вдвое; потом я, уже уединясь, с большим нетерпением распечатал письмо.

Оно было от мусье Филу, самое ласковое, дружеское и даже с униженностью писанное. Он изъяснял, что, по странному характеру опекуна моего, я был взят из пенсиона прежде времени, без получения должного засвидетельствования о успехах моих в науках; но что он, руководствуясь всегда обожаемою им справедливостью, изложив успехи мои в подробности, спешит препроводить свидетельство, подписанное чиновником г. наместника и им, с желанием, чтобы оно послужило мне к получению по службе того, на что я, по личным моим достоинствам, неотъемлемое имею право.

В заключение с дружескою откровенностью уведомляет, что «известная особа», отправленная при мне в Москву, по неосторожности ли или «по каким неизвестным» причинам, в дороге пофорсировала освободиться от «тяжести» и скрыть все дело… Беспокойные люди приняли это за зло: ее удержали в неприличном для нее месте, в остроге, и, по указаниям ее при следствии, посланы запросы к Столбинскому, как прямо знавшему дело, а также и ко мне, косвенно только участвовавшему; почему он, надеясь на дружбу мою, убедительнейше и униженнейше просит меня показанием моим оправдать ее и всю вину, как следует, сложить на Столбинского, чем чувствительнейше обяжу, и проч., и проч.

Так вот причина, почему я получил аттестат? Так вот чего требует от меня мусье Филу? – Нет, сударик; твоя речь впереди, как сказал бы полковник; помню очень состряпанную тобою штуку на гулянье, в которой я был сильно страдающим действующим лицом!.. Я при допросе сделаю свое дело.

Развернув, наконец, аттестат, я сам удивился и не верил глазам своим, читая и перечитывая, какие необыкновенные успехи оказал я в таких науках, которых не только не учил, но до того не знал и о существовании их, и что я «необыкновенным дарованием своим постигнул всю сущность оных, а похвальным, кротким и благоразумным поведением служил примером для сотоварищей своих». Все это подписано было по-российски чиновником, уполномоченным от наместника, и Людовиком-Францом-Фердинандом Шевалье де Филу, профессором и членом разных ученых обществ во Франции и иных многих.

Как же после такого засвидетельствования не верить, что я отлично ученейший и способный ко всему?.. Признаюсь, я сам начинал думать, что, может быть, я и точно знаю все эти науки, но в военной службе, от неупражнения, забыл их. От этого родилась во мне гордость.

В первый раз отроду я с нетерпением ожидал развода, чтобы на нем поразить своими блестящими, на красных обшлагах в три ряда нашитыми галунами. Казалось мне, что все смотрели на меня с каким-то уважением. Никто не называл меня ни мусье гарнадер, в подражание полковнику, ни физика с молоком, как открыли товарищи мои по пенсиону, вступившие в наш полк. Каждый из товарищей моих, сержантов, и младших меня, капралов, со вниманием прочитывали приказ, что я «за отличную ученость, засвидетельствованную аттестатом, данным учеными мужами, произведен в сержанты, с написанием в формулярный список всех изученных мною наук».

Я поглядывал на всех уже свысока, с заметною гордостью; в палатке же, когда остался один, мой восторг проходил, и я сознавался сам себе, что я пользуюсь незаслуженным уважением… Но дело было сделано, и переменить его невозможно: стыд тому, кто свидетельствовал несправедливо.

Примітки

Мушкетом артикул выкидывать – виконувати обов’язкові прийоми з гвинтівкою.

Фухтель (від нім. Fuchtel) – удар по спині плазом шпаги чи тесака.

Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 69 – 73.