Глава двадцать первая. О том, что со мною происходило в первый день моей военной службы

Г. Ф. Квитка-Основьяненко

Ох!.. как мне не нравилось обращение моего путеводителя! К немалому моему удивлению, он, в солдатском, толстом мундире, мечтал о себе гораздо более, нежели мусье Филу и даже сам мусье Ригодон. Желая сократить скуку в дороге, я принялся было его расспрашивать кое о чем, но принужденные, сухие, гордые его ответы заставили меня умерить мое любопытство…

К умножению моего неудовольствия, он заметил, что я, от непривычки к ходьбе, начинаю уставать и задыхаться, прибавил шагу и пошел еще скорее, хотя мне и при обыкновенной его походке трудно было поспеть за ним, потому что его шаг, как человека большого роста, равнялся моим трем. Потеряв всякое терпение, я начал просить его, чтобы он шел тише; но все было напрасно, и он, ничего мне не отвечая, шел своим прежним шагом.

Измученный, усталый и изнуренный зноем, дошел я кое-как до лагеря. Путеводитель мой привел меня к ротному командиру и, передав ему повеление полковника, сказал, что приказ обо мне последует немедленно.

– Хорошо, – сказал капитан, осматривая меня с головы до ног, – милости просим, я беру тебя на свои руки и обещаю нашему полковнику, что волею ли или против воли твоей, а в три дня сделаю тебя бравым солдатом. Начнем. К вечерней заре я представлю тебя полковнику хотя по наружности солдатом. Фельдшеров! – закричал он оглушившим меня голосом…

Сам ад, казалось, изрыгнул этих – не людей, а точно чертей!.. Не успевал капитан произносить слова, и уже мигом со мною происходило ужасное превращение!.. Не дали мне опомниться, как я уже лишен был моего довольно нарядного кафтана, завернут в плащ толстого сукна, посажен на барабан… и мои нежные, мягкие, длинные, белокурые, вьющиеся локонами волосы, из коих рука парикмахера в пенсионе мусье Филу созидала прелестную, нарядную прическу à la pigeon, упали к ногам безжалостных полковых стригунов…

Несносные закройщики, явясь тут же, втянули меня в мундир, затянули ремнями, застегнули крючками, пуговицами, пряжками до того, что я едва мог дышать!.. Но когда взложили на мою голову эту распренесносную каску с пудовым украшением из конских хвостов или какой-то шерсти, петушьих перьев и т. под., то, признаюсь, я не рад был жизни!.. Тяжесть этой каски клонила голову мою к земле, и я чувствовал на голове и в голове нестерпимую боль!..

Все это еще ничего: нарядив, привели меня к капитану. Я полагал, что он сжалится надо мной и прикажет снять с меня все, чтобы дать мне покойно вздохнуть… Ничего не бывало! Он сам начал всего меня осматривать, пробовать, и, находя, что крючки не у места, пуговицы не там, пряжки слабо затянуты, всё это приказывал исправлять при себе, и ни малейшего не оказывал ко мне снисхождения, когда я от стягивания пуговиц и ремней стонал жалостно.

Более всего хотелось ему, чтобы я имел талию; но сколько он ни хлопотал о том, сколько ни трудился сам и подчиненные его, чтобы меня с моим брюхом втеснить в ловко сшитый и в приличных местах снабженный тесьмами и ремнями мундир, но со всею своею опытностию не мог того достигнуть и потеряв терпение, бросил с досадою.

Измученный различными операциями, со мною произведенными, едва дыша от тесноты платья, оставленный всеми, я стоял как вкопанный близ капитанской палатки, не имея возможности переставить ногу. Вообразите мое положение: я в то утро ничего в рот не брал, а уже было два часа пополудни.

Я, несчастный, стоял и ожидал, что вот, наконец, пригласят меня к обеду в роте, как бывало в пенсионе мусье Филу, и что если здесь есть такие же штрафные столы, тогда о чем тужить!.. Но вместо того подходит ко мне солдат… и, злодей, пробормотав: «Ну что из едакого пня сделаешь!», принимается за меня: выправляет мне голову, плечи, спину, руки… и, на беду, при всем моем желании исполнить скорее все требуемое, чтобы вырваться из этой школы, ничто не повинуется ни мне, ни моему учителю.

Сколько он ни старается, чтобы голова моя держалась прямо, приподнимет ее, проклятая каска гнет ее книзу; шеи вытянуть невозможно, потому что ее у меня почти не было; с плечами смех и горе: когда он тянул одно направо, другое брало направление налево; одно поднималось вверх, другое шло вниз. С моим фатальным брюхом было еще хуже того: оно препятствовало мне выставить грудь вперед, а втянуть его в себя, по причине его огромности, не было никакого средства.

Битых два часа не мог он сладить с моею фигурою и довести, чтобы я, хотя сколько-нибудь, имел наружность военного. Любопытствующих собралось много, и все удивлялись школе со мною… Наконец, увидев подходящего ко мне капитана, непосредственного начальника моего, начал жалобно просить его, чтобы позволил мне отдохнуть, а пуще всего, чтобы приказал меня накормить, потому что в этот день я еще не обедал.

– Кто в службе думает об обеде? – был мне от него жестокий приговор… Но потом, подразнивши меня довольно, сжалился и приказал меня накормить, а потом приниматься снова за дело, чтобы к вечерней заре, когда полковник приедет в лагерь, можно было меня представить ему сформированного.

После обеда не дали мне отдохнуть, к чему я в пенсионе, начав толстеть, привык было, но немедленно вывели меня снова на плац. Тут увидел я и Клепачова, приведшего меня в лагерь, и узнал, что он, несмотря на свой толстый мундир, важная по всему полку особа: он был не более как полковой писарь, но был грамотнее самого аудитора, а адъютанта и того более, потому что тот писанного не мог прочесть, а писал только одно свое имя, чему, при производстве его в адъютанты, при прежнем полковнике, родственнике его, выучил Клепачов.

Он явился с приказом об определении меня в полк и написании меня в третью роту. Злодей рассказал о моем представлении полковнику и как я пред ним отличался. Офицерство хохотало от всей души… Между тем тут же все ротные командиры начали просить его: кто проверить составленную ведомость, рапорты о требовании амуниции, о больных, об отпуске и т. под.

И этот важный и нужный для всех человек, посматривая небрежно в развернутые пред ним бумаги, делал о них решительные приговоры: «Фальшь!.. В дробях ошибка… не складно…» и потом, с обнадеживающею улыбкою взглянув на всех, сказал: «Все поправлю», собрал бумаги и ушел… А я в продолжение того все страдал!.. Меня тянули, вытягивали, вдавливали и еще не успели сладить со мною, как полковник приехал в лагерь.

– Что же наш мусье гарнадер? – спросил полковник после других важнейших вопросов. – Идет ли с ним дело на лад?

– Дело-то идет, но он не может с места двинуться, – отвечал мой капитан, – на нем так все неловко сидит и он такой неуклюжий… уморил нас со смеху.

– Доставьте же и мне это удовольствие и введите его сюда, – сказал полковник – и меня ввели.

– Вперед… левой… правой… левой… правой… стой! – Так со всем жаром командовал полковник… Но напрасно он трудился: я, при всем старании делать все по команде и ловко, все делал невпопад. Когда он командовал: «Ступай!», я только качался на месте, но уже раскачавшись, пускался маршировать до того, что разве пятое «Стой!» останавливало меня.

И полковник, потеряв терпение, оставил меня, сказав: «Не знаю, будет ли из него путь?»

Обрадовавшись такому лестному и выгодному для меня замечанию, я, откинув все отношения к начальнику, бросился к нему, как бывало к мусье Филу, и начал просить его, чтобы он выпустил меня из службы…

Громкий смех полковника и присутствовавших офицеров прервал мою красноречивую и умильно изъясняемую просьбу.

– Твоя речь впереди, братец! – наконец, сказал он. – Но что касается до этого, то дело кончено: ты государынин слуга, хотя и не попал по своему желанию в гарнадеры. Служи, да не тужи. С чего ты взял не служить? Русский дворянин; должен служить, пока в нем есть дух или, по крайней мере силы. Я надеюсь, что тебе хотя об этом твердили в пенсионе.

– В пенсионе мне объяснили, – отвечал я твердо и решительно, – что я, как человек, рожден свободным, должен избрать занятие по воле своей, а не по прихотям…

– Молчать! – заревел полковник ужасным голосом, как будто в услышание всего полка, и глаза его сверкали от гнева. – Если ты еще занесешь эту чепуху и мне донесут о том, то я тебя своими же руками удушу… Даю тебе в том честно слово. Г. капитан! возьмите его на свои руки и имейте особенное наблюдение за его поведением и образом мыслей: он человек опасный. Направо кругом – ступай!

Услышав командное для выхода моего слово, я, поторопившись сделать «направо кругом», запутался в ноге и, вертяся сюда-туда, наделав неловких оборотов, наконец кое-как попал в дверь и вышел, сопровождаемый громким смехом полковника и офицеров.

«Куда же мне идти? – рассуждал я, вышедши из полковничьей палатки. – Хорошо им смеяться, а мне каково? Запутан в военный мундир, измученный маршированием…» Тут, вспомнив читанную мною от мамзели Дороте вновь вышедшую книгу: «Непостоянная фортуна, или Приключения Мирамонда» отлично начавшего писать на российском языке романы Федора Эмина, в которой при всяком обстоятельстве несчастный Мирамонд обращается к фортуне и винит ее, начал и я, подражая ему, восклицать жалостно: «О злосчастная фортуна! почто ты гонишь меня?.. Здесь мне из рук вон тяжело!.. Ходи прямо; выступай непременно с левой ноги; головы не наклоняй и не шевели ею; руками не маши; оборачивайся не как хочешь, а как велят…»

– Это еще цветочки, а завтра узнаешь, брат, больше. Теперь полковник приказал отправиться тебе в город к своему опекуну; он прислал за тобою дрожки; но чтоб завтра, к утренней заре, здесь явился. – Так приказывал мне вышедший от полковника страшного вида солдат с огромными усами и с двумя галунами на обшлагах.

Я не заставил повторять себе приказания и немедленно отправился к опекуну. Смертельно его ненавидя и всегда желая от него освободиться, теперь я желал быть бы с ним неразлучно и ехать с ним хотя на край света, лишь бы освободиться от военной службы.

Примітки

Емін Федір Олександрович (1735 – 1770) – російський письменник, автор роману «Непостійна фортуна, або Пригоди Мірамонда».

Аудитор (від лат. auditor – слухач) – учень, якого призначав учитель для вислухування уроків інших учнів.

Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 63 – 67.