Глава двадцать шестая. О том,
как я отличился, быв на ординарцах

Г. Ф. Квитка-Основьяненко

Оно бы и ничего: быть ординарцем все легче, нежели служить по фрунту; но беспрестанные посылки с приказаниями, с призывами мучили меня… А тут еще, на беду, приехала полковница к мужу, так и от нее частые препоручения – но это не была покупка модных или прихотливых вещей; нет, она была женщина набожная и беспрестанно читала свои литании (она была полька) и всегда посылала меня из лагеря купить масла, свеч, ладана; а когда была в городе, то препоручала проведать в лагере о муже, которого она без памяти любила, хотя была очень молода против него. Странного была характера: была собою прелестна, но удалялась мужчин и всякого общества, и одно было ее занятие – читать книги. Для этого жила большею частью в Киеве, и когда уже очень соскучивалась по муже, тогда только приезжала к нему и то ненадолго.

Так вот, иногда приказания полковника с препоручениями жены его сталкивались у меня, и я, как женщине, старался угодить ей, а полковник за неисполнение сердился и, кажется, всегда придираясь ко мне, наказывал меня. Не один раз был я уже и под ружьями и понес другие чувствительные наказания; бить же дворян уже запрещено было. Уже полковник решительно намеревался разжаловать меня, по неспособности, в рядовые, как вдруг поражен был известием, что наш генерал-аншеф едет из Киева и по дороге будет смотреть наш полк, а по расчету на сих днях приедет.

Вот поднялась суматоха!.. Вот началась беготня!.. Надо было собрать полк, приготовить его к смотру… а как известно было, что генерал-аншеф строг по своей должности, то и ожидали неприятностей для всех. Обшивались и учились ночь и день… как вдруг генерал-аншеф приехал прежде назначенного времени.

Я веселился, глядя на смущение полковника, и желал ему всего худого.

Генерал-аншеф остановился в городе, в квартире полковника, и был довольно снисходителен. На завтрашний день объявлен смотр полку.

Чуть свет в квартире полковника все встрепенулось, а за городом начал собираться полк. Генерал-аншеф также встал очень рано, а о мне уже и говорить нечего: я почти и не спал во всю ночь – чистился, мундирился, вытягивался, приготовлялся отвечать, если бы генералу вздумалось спрашивать меня о чем.

Отпили горячее. Полковник в полной форме явился у генерала и донес, что полк готов. Генерал ласково просил повременить, пока он окончит нужные бумаги и потом уже он будет. Полковник зашел к жене, и я слышал, как он признавался, что очень трусит, потому что полк его в большом беспорядке, и он вовсе не имеет надежды хорошо представить его. Жена его ободряла и всячески уговаривала не беспокоиться прежде времени.

– Ах, если бы ты сделала мне чувствительное одолжение! – сказал он трогательным голосом жене своей.

– Какое, мой коханый?

– Поехала бы со мною и была бы на смотру. При даме, может быть, он не был бы так взыскателен; ослаблял бы выговоры… он бы посовестился…

– Охотно бы, мой дружочек, сей час бы поехала; но я еще не готова; ты знаешь, что я нескоро собираюсь.

– Для моей пользы поспеши.

– Охотно, когда ты желаешь…

И громкий сладкий поцелуй пресек их разговор. Полковник вышел и, кряхтя и пыхтя, взлез на лошадь и уехал. Я был в свите его на смирненькой лошаденке, лишь бы доехать до полка.

Отъехав саженей двадцать, полковник хватился, что забыл рапорт в квартире.

– Столбиков! – вскричал он, задыхаясь от беспокойства, – скачи сломя голову… у меня в кабинете… на столе рапорт… сейчас его ко мне…

Не привыкши к верховой езде и боясь даже моей клячонки, я не рисковал скакать, а просто доехал до квартиры; взошел в дом и скорым шагом иду к кабинету; берусь за замок, хочу отворить, как вдруг вбежавшая панна полковницы удерживает меня и шепчет:

– Не ходи туда, пане сержант, не можно.

– Как не можно? мне очень нужно. Там рапорт, – говорю я и силюсь войти.

– Далебуг не можно. Вам велика беда бендзе.

– Да там рапорт! Мне нужно его взять. Там же есть люди, разговаривают…

В самом деле я слышал генерал-аншефа и полковницу, в кабинете полковника весело разговаривающих.

– А цож что нужно, так не можно, – твердила панна и, не допуская меня до замка, как-то загремела ключом.

– А кто там, панна Клара? – послышался из кабинета томный голосочек полковницы.

И панна Клара вошла… и что-то шепотом рассказывала…

– Ах, Езус!.. цо маем чиниц? – вскрикнула полковница,

– Не беспокойся, моя коханка! – сказал генерал, стараясь говорить на польский лад, и продолжал что-то шептать. Я не слышал ничего.

Панна Клара вынесла мне рапорт и сказала:

– Пан енерал жен-час выйдет, хце з вами мувиц.

И тут же генерал вышел из других дверей.

– Зачем ты здесь? – спросил он.

Я рассказал все дело.

– Фамилия твоя?

– Сержант Столбиков, из дворян.

Походив по комнате, сказал он:

– Слушай, Столбиков! я сделаю твое счастье, а ты заслужи его молчанием.

– Ваше высокопревосходительство! себе не скажу, поверьте слову, не только кому-либо другому-прочему.

– Смотри! – сказал он, пригрозив пальцем. – Ступай к своему месту.

И я поспешно вышел.

У подъезда увидел я прискакавшего адъютанта; он с большим сердцем выхватил у меня рапорт и закричал:

– Увидишь, что тебе достанется! – и поскакал к полку.

«Увидел бы я, как бы вы, господа полковые умники, поступили на моем месте», – подумал я и шагом поспешал за ним.

– Зачем мешкал? – закричал на меня полковник, когда увидел меня возвратившегося.

Я вскочил с лошади, подбежал и в оправдание объяснял, что при выходе из кабинета увидел я генерала, который расспрашивал меня о сем о том, наконец приказал-де вашему высокоблагородию сказать, что он скоро будет.

Это я сказал из предосторожности, чтобы, во ожидании генерала, не вздумал полковник поставить меня под ружье или причинить мне другую какую неприятность.

– Хорошо, хорошо! Твоя речь впереди. Я тебе расскажу после, – говорил полковник, отъезжая от меня; а я себе подумал: «Говори!»

В суетах, приготовлениях, распоряжениях, беганье с места на место, и часто по-пустому, проходило время, как мигом все зашумело: «Едет, едет!»

Генерал-аншеф приехал; барабаны били поход; полк сделал мушкет на караул; полковник, потея, подал, а генерал с важною и больше суровою миною принял рапорт, и проч., и проч. Все исполнено, как должно у нас в пехоте, и скажу без лести, исполнено хватски; но только же и было хорошего. Началось ученье… Господи, твоя воля!

А генерал?.. то и дело похваливал:

– Хорошо, ребята! славно!.. Не робей… годится…

Смотр амуниции, обозу был таков же.

Когда собраны были солдаты для вопроса о претензиях, в то время только приехала полковница. Муж, стоявший в стороне, приблизился к ней, а за ним подошел я.

– Что так поздо выехала, милочка? – спросил он ее.

– Оканчивала свои занятия, дружочек! – отвечала она с большой нежностью. – Каково идут твои дела?

– Еще пока хорошо… – тут его позвали.

Генерал-аншеф, собрав около себя всех, благодарил полковника в самых лестных выражениях за примерную исправность полка, и что он не жалеет, что приехал сюда. Всем офицерам соразмерная благодарность, солдатам большое спасибо. Потом, обратясь к своему генеральс-адъютанту, сказал: «Подайте». Тот ему что-то завернутое в бумаге подал, и он громко кликнул:

– Сержант Столбиков!

Ни жив ни мертв подхожу…

Генерал-аншеф торжественным голосом начал говорить:

– Жалую вас прапорщиком. Примите, господин офицер, золотой темляк и, помня мои наставления, старайтесь носить его с честию. Г. полковник! украсьте нового г-на прапорщика сим знаком отличия.

– Ваше высокопревосходительство! – начал говорить полковник, – есть и более заслуживающие, а Столбиков…

– Прошу вас слушать! – перебил генерал. – Извольте исполнить.

Нечего было делать!.. И полковник нацепил на поданную ему шпагу золотой темляк, кое-как привесил ее мне, обнял меня и сквозь зубы сказал:

– Поздравляю с обновою.

Будучи в радостном рассеянии, сам не зная к чему, я отвечал ему:

– Взаимно и вас.

Услужливые ефрейторы бросились ко мне и мигом спорол еще не истертые сержантские галуны.

Я был словно в тумане и едва верил происшедшему с мною!.. Когда уже разошелся весь полк, тогда я начал приходить в себя… и радость задушала меня… «Я прапорщик!..» – повторял я себе несколько раз, чтобы приучиться к этому восхитительному наименованию!..

Надобно было возвращаться в город. Не могши в пути сладить от непривычки со шпагою, я взял ее в свои объятия и, любуясь блестящим темляком, продолжал свой путь, рассуждая: за что получил я такой лестный чин? Именно счастье.. Приходило мне на мысль и то, за что и все чины мне пришли? Капральский – за неудачный рапорт; ну, этот грех на мне. Сержантский – за аттестат; грех, по всем посылкам, на Столбинском. Прапорщичий… на ком грех? Тут, право, трудно доискаться; а пускай уже, чтобы все на одного свалить, – на полковнике. Мое дело в сих двух чинах сторона: я если и участвовал, так косвенно; вот для получения высших чинов надобно будет действовать самому…

Так рассуждая, дошел я до города и с умыслом пошел мимо всех караулов. Подходя к часовым, я выставлял свою шпагу, потряхивал золотым темляком, часовые отхватывали мне – мушкет на караул, я гордо благодарил… восхищался… слабость, свойственная всем людям, а новому прапорщику еще простительнее.

Пришедши в свою палатку, я застал вестового из канцелярии, присланного ко мне по пустой надобности. Он, развалясь на скамейке, начал мне говорить:

– Где вы были, Петр… Алексе… или бишь… Макси…

– «Тебе, братец, трудно выговаривать мое отчество, – сказал я, приподняв свою шпагу и выставив перед ним золотой темляк, – зови меня просто: ваше благородие! и довольно.

Бедный вестовой встрепенулся, вытянулся и дал отчет, зачем пришел, беспрестанно величая меня: «Ваше благородие!» Вот так их учить надобно!.. Я прапорщик… прапорщик!.. Знай наших!

Примітки

Литании – в католицизмі вид молитов, що їх читають або співають.

…бить же дворян уже запрещено было. – 3 1785 р. заборонялось піддавати дворян тілесним карам.

Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 79 – 83.