Глава двадцать седьмая. О том,
что происходило после того

Г. Ф. Квитка-Основьяненко

Полк в тот же день был распущен по квартирам. Генерал-аншеф, по причине слабого здоровья, прогостил у полковника три дня.

Немедленно я известил моего опекуна о производстве меня в офицеры, просил, кроме необходимого в моем чине, прислать на экипировку три тысячи рублей, которых если в экономии в наличности нет, то хотя занять на мой счет; для чего приложил расписку в получении трех тысяч р[ублей] сполна.

Вследствие такого требования опекун поспешил выслать мне все принадлежности, необходимые в новом моем офицерском чине: кибитку, хотя поезженную, но еще крепкую; тройку лошадей со всею упряжью; кучера и мальчика, в пристойном одеянии, из его собственных людей; в случае нужды мальчик мог быть и поваром. Денег же, вместо просимых мною трех, прислал только тысячу рублей, хотя в письме и написал, что посылает требуемую сумму…

Тьфу ты пропасть!.. как я заважничал!.. Скоро явился у меня полный мундир с иголочки, блестящий золотой шарф с битью, канителью, одним словом, приличный богатому офицеру; прочие все принадлежности отличали меня от недостаточных офицеров, наприм. плащ, которому подобного не было во всем полку, от полковника до последнего прапорщика: он был перлового цвета, английского сукна. Какова ни была погода, я всегда вздевал его на себя при моем выезде; пешком же я никогда не ходил, хотя бы отправлялся за двадцать шагов к приятелю покурить трубки. Товарищи смеялись надо мною, но какая мне нужда! Имея своих лошадей, я буду морить себя ходьбою?.. нет!.. знай наших!

По полку я считался сверхкомплектным, следовательно, без жалованья и без службы. У кого в кармане тысяча рублей ассигнациями, тогда только еще учрежденными, тот не будет сетовать о жалованье; а за службою я и не гнался: чем далее от нее, тем покойнее. Однако же полковник, не престававший питать гнева на меня, хоть я ни в чем против его особы не был виноват, нашел случай дать мне самое неприятное и с ответственностью препоручение.

По причине наступившего осеннего сырого времени между солдатами нашего полка открылась заразительная горячка. Надобно было их отделить от полка; для этого в одной отдаленной деревне учрежден был временный гофшпиталь, куда и перевезли больных, и для пользования их отряжен был подлекарь; для наблюдения же за порядком и устройством командирован был я, и мне на бумаге предписано было иметь смотрение и наблюдение за тем за сем и с ответственностью за все, как водится у нас, у военных. Больные привезены, и вслед за ними приехал и я, не оставляя своей важности, в кибитке и в своем плаще.

Подлекарь занялся устройством и помещением больных, а я, не придумав, чем бы мне в глуши и без товарищей заняться, скучал. Читать книги? – этого я не любил; писать, рисовать? – да это похоже на работу. Неужели же прапорщику работать?.. В карты играть я не находил удовольствия, хотя подлекарь и крепко заохочивал; да я же плохо знал разницу между королем и валетом, даму отличал по наряду, а мужчин ровно не знал.

Наконец, по долгом размышлении, чем заняться, вспомнил прежнюю свою охоту водить голубей и гонять их. Вот занятие! покойное, безвредное, неубыточное, во всех отношениях благородное! При первом объявленном мною желании иметь голубей явились они у меня различных пород… И какой у меня между ними был устроен порядок? на чудо!..

Только мне и мешала служба: ежедневно утром и вечером приходил смотритель рапортовать мне, что «во временном гофшпитале обстоит все благополучно: в эту ночь – или день – столько-то человек померло». Мое дело было кивнуть ему головой и сказать: «Хорошо!», чтобы не удерживать его и не отвлекать от дела; да и мне неприятно было, что он своими рапортами отвлекал меня от гоняния голубей или какого устройства между ними.

Таким образом продолжая служить в откомандировке, я всякий день слышал, что при гофшпитале все благополучно, но ни один больной не выздоравливал; а об умерших мы с подлекарем исправно подписывали ведомости и отсылали к полковнику. Вдруг ему вздумалось придираться ко мне: прислал ко мне строжайший ордер, чтобы я немедленно дал обстоятельный отчет в своем препоручении и отчего последовала такая смертность… Прицепка, ничего больше; но надобно было умненько отыграться… Какой нужен отчет?.. Смертность оттого, что люди умирали; а сколько померло, по ведомостям значит. Вот ему и отчет. В самом деле, что за нападки?

Послал, однако же, просить к себе подлекаря на совет. Тот меня надоумил. «Не ваше дело, Петр Степанович, толковать, отчего смертность, – сказал он мне, – это знаем мы, медики; лекарь и у меня спрашивает; я ему дам ответ по-своему. А вы отвечайте по форме, что велит вам должность». Сказав это, он ушел от меня.

«По форме… что велит должность… А кто ее знает, что она мне велит!.. она безгласна…» – так рассуждал я часа два. Наконец, вспомнив, как мне рапортовали и какие были у нас действия, я начернил рапорт. Как это было первое мое сочинение, то я сохранил его доныне. Вот оно слово в слово:

«Его высокоблагородию

Г-ну полковнику такого-то мушкетерского полка,

Матвею Кондратьевичу …му

Сверхкомплектного прапорщика того полка,

находящегося при временном гофшпитале,

Петра Степанова сына Столбикова

Рапорт

Вашему высокоблагородию доношу, что во временном гофшпитале, вверенном моему надзору, обстоит все благополучно и пусто. Из бывших 82-х больных все снесены на погост, и мертвые кости их лежат благополучно; а впредь ожидаю вашего повеления».

Переписав это четким письмом и подмахнув кудревато! «Прапорщик Петр Степанов сын Столбиков», запечатал герба моего печатью и отправил к полковнику. Пусть его читает.

Примітки

Шарф с битью, канителью – тобто прикрашений вибивним узором та тонкою металевою ниткою-сухозлоттю.

Ассигнации – російські паперові гроші, вперше випущені в 1769 р. Асигнації були вилучені з обігу в зв’язку з проведенням грошової реформи 1839 – 1843 рр.

Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 83 – 86.