Глава двадцать пятая. В которой изложено, как я вступил в франкмасоны и как тайно благодетельствовал несчастным
Г. Ф. Квитка-Основьяненко
…И мне было сполагоря: быв сверхкомплектным, я не имел никакой должности и по-прежнему не был никуда употребляем. Большею частью я проводил время с одним сержантом, из дворян, товарищем моим по пенсиону. Он, злодей, знал весь артикул и все обороты исправно, за что представили его в офицеры, и как вскоре ожидали производства, то и службы на нем не спрашивали, и он имел свободу в занятиях и мог отлучиться из лагеря, куда хотел. Отец его был скупенек и мало присылал ему денег; как же у меня, по милости опекуна, всегда водились, то он и щечился около меня; притом же, как он неоднократно уверял меня, любил меня от всей души. Мы были с ним неразлучны.
Входя в мое положение и видя, что мне без занятий должно быть скучно, товарищ предложил для занятия, а более для образования при вступлении в свет, играть в карты на деньги. Мне не суждено было понимать карточные игры; с трудом я понял, что король выше валета, следовательно, это занятие мне не нравилось; а как еще за несколько игр должен был заплатить несколько десятков рублей, которые я иначе не тратил, как только на съедомое и лакомое, то я решительно отказался даже брать в руки карты.
Вскоре этот друг мой открыл мне, что у них есть ложа франкмасонов, что все офицеры и сержанты масоны, а потому и я должен быть масоном. Слышав кое-что ужасное о сей секте, я было отрекся; но друг мой так красноречиво и заманчиво описал все выгоды быть масоном, что я решился вступить в это общество.
Друг мой дал знать о намерении моем своим старшим, и вскоре назначен был день для приема моего в братство. Для того мы с ним отпросились в город; расположились в одном доме: я должен был снять свой мундир и одеться в лучший кафтан с старинными стразовыми, еще отцовскими пуговицами; в чулках, башмаках с серебряными пряжками; при мне были дамские золотые часы с эмалью, давно испорченные мною же; одним словом, все металлические вещи, которые только опекун выдал мне из родительского наследства; сверх того, в кармане у меня было рублей двадцать серебряных.
Когда меня так устроили, то привели в темную комнату и заперли. При помощи слабо проходившего туда света я увидел лежащую на полу посреди комнаты мертвую голову и кости… Хотя и было запрещено мне пугаться, но я, забыв все наставления, начал кричать и стучать в запертую дверь изо всей мочи. На крик мой вошли двое из наших же офицеров, одетые как-то странно и с какими-то украшениями на груди, с зажженными свечами в руках; важным тоном начали меня уговаривать, чтобы я при таком важном событии не делал шума и не беспокоился бы по-пустому.
Потом взяли у меня часы, кошелек с деньгами, сняли пряжки и обрезали все пуговицы. Разули меня, завязали глаза, обнажили левое колено и левую грудь и в таком состоянии повели меня, гремя беспрестанно над головою и под ногами обнаженными шпагами, а в стороне тряся железным листом… Дрожащего меня всем телом таким образом водили долго; наконец остановились, стучали тихо в дверь, перестукивались, говорили какой-то вздор… и, введя меня в комнату, развязали глаза…
Я увидел своего капитана, председящего многим нашим офицерам и сержантам, всех в партикулярных платьях и также с странными различными украшениями сидящих около длинного стола, покрытого черным сукном, на коем лежала опять мертвая голова, песочные часы, какая-то книга.
Мне начали предлагать странные вопросы и принуждали отвечать глупости, например:
Вопрос: Сколько тебе лет отроду?
Должно было отвечать: Два года с половиною.
Вопрос: Куда ты идешь?
Ответ: От запада к востоку.
После нескольких таких вздорных разговоров циркулем кололи мне левую грудь три раза и довольно чувствительно; потом провозгласили меня своим братом, запели какую-то глупую песню, окончив ее троекратным криком: «Виват!..» Начали обнимать меня, пожимать, по своим правилам, руки, и капитан, или, как он тут назывался, гранметр, приказал «стрелять белым и красным порохом»…
Я не только не любил, но и потрушивал стрельбы и, услыша такое приказание, стал было затыкать себе уши; но страх мой уничтожился, когда внесли бутылки с красным и белым вином. Начали пить здоровье нововступившего брата нашей ложи и всего масонского общества. Не пивши никогда ничего хмельного, я первый бокал выпил с отвращением, второго просил, а третьего уже требовал… и начал куралесить более всех старших братьев…
Все забавлялись мною; наконец братья, поговорив между собою, объявили мне, что главная обязанность масона благотворить несчастным. Я охотно вызвался не отставать от них, и мы все пошли.
Новые братья мои знали одно бедное семейство: мать с шестью дочерьми. Мы пришли в некрасивый дом, где они жили, и хотя уже был одиннадцатый час, но мы всех их застали не спящими. У них были в гостях, конечно, для благотворительной цели, два купца и один приказный и из медного чайника пили чай с прикускою. Увидев нас входящих, они тотчас ушли.
С первого взгляда я был поражен бедностью этого жалкого семейства! В окнах стекла частью разбиты и заткнуты подушками и платками, сальные огарки воткнуты были в плошки или бутылки… везде бедность, а оттого нечистота и неопрятность… Я вздохнул!.. и тем более сердце мое сжималось грустью, что я видел почтенную мать этого любезного семейства, женщину образованную и, конечно, из высшего круга, потому что как она, так и прелестные дочери ее были нарумянены и набелены. В одежде, конечно, не было ни вкуса, ни приличия, но… о бедность, бедность!..
Все они имели счастливые физиономии, т. е. мать казалась не много старее своих дочерей, а милые дочери ее были точно как одних лет и, отдать справедливость, все красавицы.
Братья мои по масонству, видя, что меня поразило положение этого любезного семейства, предложили мне, как масону, сделать им вспомоществование. Я поспешил назначить каждой сиротке по десяти рублей, а матери двадцать и братским словом уверил, что завтра же все пришлю… Надобно было видеть радость этих невинных существ!..
Мать, конечно, от полноты чувств, вскоре скрылась, а дочери ее, точно как дети природы, не могли умерять радости своей: кидались на шею офицерам, целовали их, пили с нами вино, которого братья не оставили принести… Я уже, чувствуя, что ничтожным пожертвованием водворил спокойствие и веселье в таком любезном семействе, с радостными на глазах слезами, с восхищенною душею пил за их здоровье… но, наконец, от непривычки, так натянулся, что братья принуждены были отправить меня, с другим, также опьяневшим братом, в город, а сами остались разделять радость восхищенного семейства.
На другой день, едва поднявши голову от сильной боли, я почувствовал, что нехорошо напиваться, почему тут же дал себе честное слово никогда не употреблять горячих напитков, что и сдержал доныне, несмотря ни на убеждения товарищей, ни на какие случаи, встречавшиеся мне в жизни моей.
Первою обязанностью моею было послать чрез друга моего обещанные мною деньги почтенному бедному семейству, вчера мною отысканному. Потом я спрашивал о взятых у меня вчера часах, деньгах и прочем. Каждый брат вместо ответа клал палец на губы и, сказав: «Дождь идет», – отходил от меня. Наконец уже друг мой, приведший меня в масонство, открыл за тайну, что обо всем, относящемся к масонству, не должно нигде более говорить, как только в ложе, и слова: «Дождь идет», по правилам ордена, означают – «молчи». Деньги же и вещи мои, вчера взятые, пошли на подобное благотворение, какое и я сам оказал несчастному семейству, и что это тайна для меня. Я успокоился и почувствовал радость в душе, что благотворю бедным, но кому именно, не знаю, как равно и бедные не знают своего благодетеля… Прекрасная, высокая цель масонства!..
Чрез несколько дней, возвратясь с гулянья, я нашел у себя в палатке одну из дочерей несчастного семейства. Дуня – так звали ее – при входе моем смутилась было; но друг мой, сидевший с нею, сказал, что Дуня совестится прибегать ко мне за пособием: мать их занемогла, а деньги, мною данные, поиздержаны на главные нужды, а теперь они не имеют чем пособить больной матери. Я поспешил помочь ей…
Эта несчастная девушка и сердобольная дочь часто приходила ко мне и, не заставая меня, сидела с другом моим, ожидая, пока я приду. Она мне подробно рассказывала о ходе болезни матери своей: иногда ей было гораздо легче, а! потом эта горькая женщина опять страдала от усиливающейся болезни. Помогая ей каждый раз, какое чувствовал я сердечное наслаждение!.. Равно и она преисполнена была ко мне благодарности, как рассказывал мне друг мой, всегда провожавший ее далеко и обещавший мне никому не разглашать о моих тайных масонских благотворениях.
В один вечер, возвратясь, я нашел Дуню с тремя сестрами у меня в палатке и несколько офицеров с ними в приятном и веселом разговоре. Эти милые девушки, получая благотворение от нашего полка, пришли, как сказывал мне друг мой, теперь благодарить всех, не зная настоящего благодетеля. Я просил друга моего сохранять нашу тайну, в чем он, за себя и за Дуню уверив, успокоил меня.
Милые наши сироточки, позабыв на час угнетающее их горе, предались влечению чувств своих, были веселы, шутили, смеялись, пели нам разные веселые песенки… как вдруг вошел к нам полковник… и как он не был франкмасон, то и принял это дело совсем в другом виде… Тут же напустился на офицеров, крича, что они дают повод к беспорядкам…
Беспорядкам!.. Благотворить страждущему и утешать его, это профаны называют беспорядками!.. Жаль, очень жаль, что и все люди идут от запада к востоку!.. Несчастных же, бедны мною призренных сироток, несмотря на горькие слезы их, приказал профосам вывести за лагерь и подтверждал «поступи с ними, как они заслуживают». Бедные малютки! Чего-то они, думаю, не претерпели?.. Я их после не видал. Они с своею маменькою переехали в другой город…
Мне же от полковника досталось более всех. Узнав, что эти милые девушки, пришед в лагерь, спрашивали мою палатку, кричал, что я поведением своим хуже всех во полку… Двумя словами мог бы я оправдаться; но я не хотел, чтобы моя благотворительность была известна людям – и потому молчал. Продолжая кричать на меня и грозя мне вперед еще более, кончил тем, что приказал написать меня в бессменные к себе ординарцы…
Примітки
Франкмасон (від франц. franc-maçon – вільний каменяр) – послідовник релігійно-філософської течії, що виникла у країнах Європи у XVIII ст. Масонські організації («ложі») поєднували завдання морального вдосконалення людини з реакційними поглядами.
Щечиться – поживляться чим-небудь, виманювати щось хитрощами.
Стразовые пуговицы – гудзики, зроблені із стразу, свинцевого скла, що імітує дорогоцінний камінь.
Партикулярное платье – цивільний одяг.
Плошка – глиняна посудина, наповнена олією, салом тощо, в яку увіткнуто гніт. Використовувалася для освітлення.
Профос – так у XVIII ст. називали військових поліцейських чинів і полкових катів.
Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 75 – 79.