Глава двадцать четвертая. В которой описывается, за что полковник
на меня прогневался
Г. Ф. Квитка-Основьяненко
Ненадолго мне полезна была ученость.
По приказанию полковника пришел я к нему после развода. Он, наедине со мною, сказал:
– Послушай-ка, отслужи и ты за мои к тебе милости. С твоими познаниями дело для тебя будет немудреное. Здешний наместник относится ко мне, да о таком важном предмете, что подлинно надобно отвечать умеючи. Дело, конечно, я понимаю и отвечать смыслю, да просто, а не по-ученому. Видишь ли, тут все-то и дело, что имею честь, да соблаговолите; так к такому лицу надобно и отвечать таким же штилем. Выкупи меня из беды: я ведь учен на медные деньги, не по-твоему; едва могу понять бумагу, писанную Клепачовым, а особливо, как он изукрасит ее отборными да манерными словами; а тут не то лицо: надо штиль ученый; а ни мне, ни самому Клепачову, да и никому в нашем полку не написать так, как ты напишешь высоким штилем. Вот тебе наместникова бумага; отвечай на нее еще кудреватее; выбирай самые отборные слова; не ударь лицом в грязь, чтобы нам перещеголять и самого наместнического писаку. Займись и завтра утром принеси к подписанию.
Посудите, что я чувствовал, слушая такое приказание! Первая моя мысль была как-нибудь отклонить от себя это поручение, не выставляя себя в настоящем своем виде, и потому я начал было говорить, что я не заслуживаю такой лестной доверенности, что есть люди способнее меня…
– Твоя речь впереди, сударик! – прервал он меня. – Унижение паче гордости. Я же хочу устроить твое счастие. Для этого мало-помалу все бумаги передам тебе, да и представлю тебя в адъютанты, а там ты и пошел своею дорогою. Так вот, постарайся же к завтраму. – Сказав это, он оставил меня в крайнем недоумении!..
Едва передвигая ноги от овладевшей мною горести, добрел я до своей палатки и занялся, чем все люди, пораженные сильной скорбию и отчаянием, занимаются, то есть кинулся в постель. Я проклинал мусье Филу, зачем он не учил меня, что нужно российскому дворянину, зачем написал он в аттестате мне такие науки, каких в пенсионе и слыхом не было слышно; зачем подписал аттестат, зачем прислал его… но тут я остановился в своих проклятиях, вспомнив, что этот же аттестат доставил мне повышение…
Но как выпутаться из беды?.. Горем ничего не поможешь. И я в горестных размышлениях провел остаток дня и всю ночь протосковал, придумывая средство, как бы выпутаться из такого трудного положения.
Утром кликнул меня полковник.
– Ну что ж, сударик, готова бумага? Принес ли, а?
– Вот бумага, что пишет к вам наместник… – сказал я, подавая ему ее дрожащею рукою от страха, что сделает со мною полковник.
– А ответ готов?
– Н… н… нет…
– Отчего же нет?
– Я не могу написать…
– Да хоть как-нибудь.
– Я не могу… никак написать…
– Почему это?
– Потому что… – Тут я со всем чистосердечием рассказал полковнику, чему я мог выучиться в пенсионе и какая причина, что мусье Филу выслал мне такой огромный аттестат…
– Пошел вон! – вскрикнул полковник своим страшным голосом. – Ты только и научился там шаркать и вольнодумствовать. Прочь с глаз моих!..
В замешательстве вышел я от него, но дорогою рассудил, что же я потерял?.. Ровно ничего. Я все-таки сержант…
Примітки
Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 73 – 75.