Глава двадцать осьмая. О том, как милостив был ко мне новый полковник
Г. Ф. Квитка-Основьяненко
Что ж вышло? Полковник, полагаю, желая сделать мне неприятности, что я не чрез него схватил чин, изыскивал все к тому возможные и ему встречающиеся способы. Так поступил он и в этом, совсем не ко мне относящемся деле: что больные померли все до одного, он в том вину сложил на меня и, написавши в приказе, что я будто ни за чем не смотрел, ни о чем не заботился, не наблюдал и не исполнял нималейше своей обязанности, а упражнялся в неприличных офицеру занятиях (а я вовсе в рот хмельного не беру и карточной игры ни одной не разумею), так за все это, когда явлюсь я из откомандировки, арестовать, посадить на гаубвахту и предать суду.
Правду сказать, получивши такое невыгодное предписание, я было не хотел и ехать к полку, но должен был. Полковник прислал ко мне строжайший ордер: с получения немедленно отправиться к полку в препровождении посланного ефрейтора Кузьмина. Кузьмин, взявши меня в свое распоряжение, подлинно не медля повез меня к начальнику…
Чего-то я в пути не передумал и чего не переожидал?! Мысленно прощался с своим, так чудесно полученным, чином, воображал себя опять солдатом… и уже на действительной службе… Меня, чуть живого от страха, подвезли к гаубвахте… и ефрейтор начал сдавать меня, как…
Нам объявляют, что сегодня прискакал курьер с известием от нашего генерал-аншефа, что наш полковник в бывшее торжество, за порядок полка, найденный при смотре генерал-аншефа, произведен в бригадиры и переведен в Киев для командования тамошнею бригадою…
Итак – наш новый бригадир, в первом чувстве радости своей, приказал оставить меня без преследования и сделанные распоряжения о предании меня суду отменил и от ареста освободить приказал. Вот я, вместо гаубвахты, расположился у себя на квартире препокойно.
Вскоре наш новый бригадир явился к разводу в прекрасном бригадирском пехотном мундире, обложенном по воротнику, обшлагам и по всем бортам кафтана и камзола половинным золотым шитьем; на обшлагах блистала одна пуговка означающая новое его достоинство, а шляпа с белым плюмажем, также обложенная таким же шитьем, прикрывала голову, украшенную отличною и тщательною прическою. Он со всею важностью, приличествующею высокому его званию, благодарил офицеров за их старание и усердие, и что чрез них он удостоился получить такую лестную награду. Офицеры на приветствие отвечали приветствиями, что они, имея его примером, исполняли долг свой, что он заслужил еще и более того… и много тому подобного. Я также слушал и, думая свое, не говорил ничего.
Дав всему полку прощальный обед, бригадир наш вскоре отбыл к месту своего назначения.
Новый полковник, принявший от бригадира полк, нам всем понравился: знал службу, любил и наблюдал порядок, и если взыскивал строго, так за дело; в обращении был ласков и избегал делать кому-либо неприятности. Он привез известие, многих обрадовавшее, но меня поразившее до глубины сердца: по его словам, скоро должно было ожидать похода на крымскую границу, даже к Перекопу. Война предстояла нешуточная и еще с таким сильным неприятелем, каковы крымские татары!
Холод пробегал по всем жилам моим, когда я воображал, что пойдем в поход; при мысли же, что я буду в деле, я совсем окостеневал!.. Конечно, при вступлении в сражение можно бы стать и позади солдат, но если проклятая пуля и там найдет, что тогда делать?.. Пропадать!..
Страх владел мною денно и нощно; и хотя бы среди обеда я услышал разговор о походе или о сражении, то вдруг неотлучный от меня аппетит совершенно пропадал, и я чувствовал лихорадочные припадки… Что же делать, чтобы сохранить свою едва начавшуюся жизнь? Идти в отставку? Не отпустят; а товарищи поднимут на зубки и прозовут трусом…
Известны эти бойкие офицеры своею храбростью на месте; нам против них и слова сказать нельзя; введи же их в дело, так еще и за нас прятаться станут. Не подать ли просьбы в домовой отпуск? Прекрасно!.. Поеду домой, осмотрю порядок управления имением, выгоню опекуна, стану управлять сам, заживу барином, а по временам, подобно некоторым, буду приезжать в полк наведываться; чины же по линии будут идти да идти.
Полковник наш теперь холост; но когда-нибудь женится же; приедет генерал-аншеф, сей или другой, может быть, опять достанется выскочить из кабинета с чином за отличие… И таким образом дослужуся до полковника!.. единственный предмет всех военнослужащих!.. Славное дело!.. камзол с двойными галунами, уважение, почтение, да кроме того, позволительного от полка дохода – я слышал – более, чем… Ну! да что тут считать заранее!…
А если проклятые татары не уймутся и начнут войну?.. О! тогда в сторону честолюбие! Тогда, дав волю сильнейшей страсти – жизнелюбию, поднести полковому лекарю что следует, и он, по мере того, столько и болезней неизлечимых мне припишет (я знал, как это дело делается), тогда вчистую, жив, цел, невредим, да еще и с повышением чина… Славно обдумано и прекрасно распоряжено; надобно ожидать случая проситься в отпуск… и случай скоро открылся.
Как сверхкомплектный, я всегда находился при штабе и не был приписан ни в одну из рот; про меня как будто забыли. В один день, идя с офицерами за полковником к разводу, полковник, оборотись к нам, сказал:
– Адъютант занят: кто младший офицер? Заступите его место.
– Столбиков… Столбиков!.. – раздалось со всех сторон. Я не трогался с места, по известной мне причине. Полковник уже прямо мне приказывал:
– Извольте же сосчитать ряды.
Я исполнил и, подойдя к полковнику, с должною вежливостью, по-военному, отрапортовал:
– В два ряда стоят, ваше высокоблагородие!
– Как?.. что?.. – спросил он с крайним удивлением.
Я повторил мое донесение.
Раздался всеобщий хохот, и едва пришедший в себя от сильного смеха полковник, осматривая меня с головы до ног, к крайней моей обиде спросил:
– Что это за чудак?
Тут пошли ему обстоятельные обо мне рассказы: как я явился в полк, как пожелал в гарнадеры, как рапортовывал полковнику; рассказали о моих благотворениях и тут же показали список с моего рапорта о умершей моей команде, с которого – я и не знал – копии ходили по всему полку.
Полковник забыл развод и всякое приличие: хохотал до упаду, хотя, правду сказать, вовсе не было ничего смешного, исключая первых моих неловкостей, сделанных от неопытности в военных приемах; над благотворительностью никто не должен издеваться, если кто не франкмасон; рапорт мой об умерших был написан кратко, ясно, сильно и связно; теперешнее мое донесение о рядах было самое справедливое: именно в два ряда стояли солдаты, что видели все присутствовавшие. Чему же смеяться?
К великому моему обрадованию, должность адъютанта при разводе исполнил вместо меня другой офицер; а полковник, конечно, совестясь против меня, после развода сказал мне приветливо:
– Мне очень хочется короче с вами познакомиться; после развода пожалуйте ко мне. Надеюсь еще больше найти удовольствия в беседе с вами.
– Надеюсь, – отвечал я, учтиво кланяясь, – и также рад знакомству с вами.
Придя к нему и чтобы разом показать, с кем он имеет дело, я при входе сделал ему масонское приветствие. Полковник захохотал со всем усердием и от радости вскрикнул:
– Еще этого недоставало! Так ты, вдобавок, и масон? Поздравляю! Ну, давай же приветствоваться: ведь и я франкмасон.
Это известие меня обрадовало в свою очередь, и мы, сделав друг другу масонские знаки и сказав таинственные слова, обнялись по установлению. Он расспрашивал меня, где я увидел свет и проч., как водится у нас, у масонов. Наконец он спросил, расположен ли я продолжать службу.
– Никак нет-с, – был решительный мой ответ.
– Почему же не служить?
– Если на месте, то я готов бы целый век служить сверх комплекта, т. е. без всякой должности, но лишь бы в поход не идти.
– Отчего же вам не нравится война?
– Хочется еще на свете пожить; а на войне как раз убьют.
– Видно, вы трусливого десятка?
– Точно так-с.
Я видел ясно, что полковник был доволен мною до того, что несколько раз принимался хохотать, и я, пользуясь его милостивым расположением, начал убедительно просить, чтобы избавил меня от явной, видимой смерти до начатия еще войны, отпустил бы меня в отставку.
Со всею ласкою и чистосердечием он уверял меня, что хотя я для общества офицеров клад, какого трудно в другом полку найти (за такой лестный отзыв я благодарил и кланялся со всею учтивостью), но и одного дня не держал бы меня в службе, если бы уже не было запрещено представлять к отставке.
– А вот что придумал я для пользы службы, – прибавил он. – Не хотите ли в домовой отпуск? Я могу вас уволить на 29 дней. Поезжайте хоть сегодня и живите дома сколько угодно, а между тем я найду возможность выписать вас из полка и тем доставлю вам свободу.
В отборных выражениях я благодарил полковника за такое милостивое и истинно родительское расположение, просил его быть моим благодетелем, сохранив жизнь мою – и много тому подобно чувствительного наговорил.
Он приказал мне написать паспорт, что, по ненадобности-де во мне, отпущен я в дом на 29 дней. Сборы мои были коротки, и на другой день выехал я в собственной кибитке и на своих лошадях, взяв, кроме двух человек, при мне бывших, еще и денщика, чтоб с военным быть безопаснее и иметь в дороге защиту от притеснений, могущих мне случиться в селениях и на постоялых дворах.
Некоторые из товарищей, которым также не нравились слухи о предстоящей войне, тихомолком завидовали мне, но явно подшучивали насчет моего отъезда. Знаем мы их!
Примітки
Плюмаж – прикраса з пір’я на головному уборі.
Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 86 – 89.