Глава двадцать девятая. О том,
как обошелся со мной опекун
и как он исправлял свои должности

Г. Ф. Квитка-Основьяненко

По дурной и грязной, как обыкновенно осенью, дороге триста верст я, однако же, проехал быстро и на десятый день по выезде из полка приехал в свой уездный город, лежащий на пути в главную мою деревню. Не успев в квартире и отдохнуть порядочно, получил из полиции записку – явиться туда немедленно.

Как исправный и знающий порядок офицер, я, прицепив шпагу, пошел в полицию, где, к великому удивлению, нашел моего опекуна правящим должность городничего. Сколько удивился я, нашедши его у сей должности, но он более изумлен был, увидев неожиданно меня. Замешательство его было явно: волосы на голове и на бровях ощетинились, и каждый из них сам по себе дрожал – признак, что он поражен нечаянностью и овладеваем злостью.

Насилу он мог оправиться от смущения и тотчас начал осыпать меня вопросами: откуда еду, куда, буду ли в деревне и зачем буду?.. При моем ответе, что еду в имение, чтобы самому управлять, он позеленобледнел и старался зубами крепче прижать свои губы, сильно дрожавшие. Но когда, расспросивши, узнал, что я не в отставке, а только в отпуску на 29 дней, из коих десять уже прошли в дороге, он начал успокаиваться и, поведя рукою себя по лбу, чтобы собрать мысли, сказал:

– Хорошо, мы поедем вместе… а до того ты мой гость. Посиди, пожалуй, в стороне, пока я окончу присутствие, и мы вместе пойдем обедать.

Я ожидал.

По выходе из присутствия он повел меня в свою квартиру. Дорогою спрашивал я его, зачем он пошел в городничие, и он мне объяснил:

– Так следует по положению. При последних выборах дворянство сделало мне честь, избрав меня уездным судьею; а как здешний городничий на днях умер, то я должен исправлять эту должность, пока прибудет новый. Как же и предводитель в отпуску, то и предводителя должность я же исправляю.

«Ого! в каких чинах мой опекун!» – подумал я.

Не успели мы войти в дом, как человек, порядочно одетый, подал ему письмо. Опекун, не принимая, спросил: от кого?

– От князя Дмитрия Петровича Кудрина, – отвечал подавший.

– Что, смирились наконец? – почти вскричал опекун с видимою радостью. – Полно правдою брать. – Потом начал читать письмо; удовольствие разливалось на лице его. Спрятав письмо, обратился к подавшему: – Так вы его поверенный? Очень рад. Не угодно ли войти в кабинет; там поговорим о деле.

Войдя в кабинет, видно, не опасаясь меня, не притворили дверь, в которую я видел ясно, как поверенный, вынув из кармана пачку ассигнаций, подал опекуну, а тот, приняв, пересчитал и что-то настаивал, как будто о дополнении; а поверенный, кланяясь, в чем-то уверял, и ко мне доходили слова: «Последние по подписании… поверьте чести…» Опекун что-то ворчал, грозил пальцем, но деньги взял… Я поскорее отошел к другим дверям.

Там стоял русский мужичок в затасканном зипуне. Он спрашивал у меня о хозяине.

– Макар Тимофеевич отправляет должность уездного судьи, – сказал я, – ему некогда, – и спросил, кто он такой и какое имеет к нему дело.

– Мы, батюшка, ваше благородие, скотинщики, – сказал он. – Идем с гуртами в Питер. Нужно перейти через город и от г. городничего взять бумагу, так, охти мне! – примолвил он, вздохнув и почесав затылок.

– Так что же? – спросил я.

– Больно дорог для нас его высокоблагородие. Вот изволишь видеть, ваше благородие, чести вашей не знаю. Пять гуртов по пяти сот голов следует; штуки по две, по три в гурте пало, надо правду говорить, от недосмотра; а его высокоблагородие изволит говорить: дай по белой бумажке от гурта, пропущу слабодно; а не дашь, пошлю бумагу в наместничество, подниму членов, лекарей да подпишу, говорит, что у тебя был падеж. Вот уже полсотенкою кланяюсь…

– Что же он?

– Не берет.

Тут вошел мой опекун и удивился, что я разговариваю с мужичком, нахмурился, позвал за собою мужичка и пошел в кабинет…

Опрометью вбежал в ту комнату, где был я, какой-то старичок, с виду почтенный и довольно прилично одетый.

– Где Макар Тимофеевич, где он? – спрашивал он, запыхавшись.

– Макар Тимофеевич исправляет теперь должность городничего, – сказал я и просил пообождать его. Пришедший господин терял всякое терпение.

Скоро вошел к нам опекун, а за ним и мужичок, держа в руках подписанное свидетельство о благополучном состоянии гуртов. Повторяя благодарения своими словами и учащая низкие поклоны, он ушел, а пришедший господин, отведя в сторону Макара Тимофеевича, начал говорить:

– Макар Тимофеевич! пришла пора и вам помочь мне.

– Как так? – спросил опекун.

– Кларинский умер. Поспешите представить меня в отставку, пока известие не вступило в опеку.

– Умер? Не долго же пожил без жены! Зачем же вам в отставку?

– А ваше обещание? Помните ли, при поверке столбиковских отчетов вы тогда же обещали мне выгодную опеку, лишь бы я взял обратно свой голос. Опекою Кларинских я буду удовлетворен. Примите только просьбу об отставке от теперешней моей должности и, пожалуйста, представьте скорее; а я пошлю от себя человека похлопотать в верхнем земском суде…

– На что вам отставка? Разве вы не можете быть и членом опеки и опекуном? Я вам пример.

– Вас, бывшего опекуном, выбрали в судьи, а я член опеки, могу ли?..

– Десять тысяч раз можно. Опека определит в опекуны к Кларннским не члена своего, а помещика Моргушкина, все же вас, только без объяснений, что вы и член опеки. Понимаете ли?

– Понимаю, понимаю; мне только намекните. Поспешите же назначением, а жалованье по суду…

– Но это не жалованьем пахнет, а пойдем-ка сюда, – и ввел определяемого опекуна к себе в кабинет.

Я не очень вслушивался, что они там говорили, но до меня доходили слова. Новый опекун говорил: «Неужели и с товарища брать?…»

Старый опекун отвечал: «Помню присягу… ни для родства и знакомства… от правил не отступать».

Я от их дверей поспешил встретить поверенного княжьего, теперь пришедшего в сопровождении двух слуг, несших большую корзину.

– Макар Тимофеевич исправляет теперь должность предводителя, – сказал я, – прошу обождать.

И Макар Тимофеевич, конечно, определивши опекуна, который вышел с довольным лицом, обратился к поверенному с вопросом:

– Что это такое?

– Варенья, водки и наливки, – отвечал он, кланяясь. – Его сиятельство поручил мне просить вас о милостивом принятии. Для общей пользы изволите-де жить вне дома, так чтоб чем-нибудь…

– Да домашнее ли это? – спросил опекун.

– Видит бог, что все из дому его сиятельства!

– В таком только случае, как одолжение его сиятельства, могу принять, а иначе… вы знаете мои правила?..

Поверенный раскланивался, чтобы уйти, но опекун взял с него слово прийти обедать.

– У меня, – прибавил он, – сегодня обедают все наши члены; иной из них нужен будет для князя. Поищите, познакомьтесь.

И они расстались.

Походя по комнате, опекун, взмахнув руками, сказал:

– Фу! сколько у меня хлопот! Вот и дома, а отдыха нет.

«Если все хлопоты приносят такие последствия, так тебе роптать бы не следовало», – подумал я и спросил его:

– Скоро ли мы поедем? Мне очень хочется быть в деревне.

– Знаешь ли, что я думаю? – спросил он у меня, не отвечая на мой вопрос. – Тебе стоять у меня будет беспокойно; беспрестанные просители, хлопоты мои с ними… Я прикажу отвести тебе квартиру; а чтобы не держать людей и лошадей тебе в убыток, отправим их в деревню. Лишь удосужусь немного, поеду сам с тобою.

Он тотчас и распорядился: назначил мне квартиру и приказал денщику перевезти туда мои пожитки; кучера и слугу, как были из собственных его людей, отправил с кибиткою и лошадьми при записке к жене своей.

Собравшиеся к обеду гости большею частию были служащие чиновники: расправной судья, члены нижнего земского суда, стряпчий и поверенные разных помещиков; но княжой поверенный пред прочею своею братиею брал преимущество и за обедом осмеливался спрашивать такой и такой наливки, конечно, помня, что они от него доставлены.

Меня рекомендовал опекун всем гостям как воспитанника своего, приехавшего из армии в отпуск. Когда же кто вступал со мною в разговор, то он внимательно прислушивался и, кажется, доволен был моими ответами. Каждый из гостей поодиночке расспрашивал меня о войне, будет ли она, с кем, скоро ли объявится?

Расправной же судья решительно утверждал, что он, по ходу политических дел, ясно видит, что война будет с турками, и что с нами цесарский император и король польский, а с турком против нас три короля: шведский, французский и английский, и что эти короли идут к нам сушею и морем, и что война будет кровопролитная. Ожидали от меня подтверждения этим слухам, но я, у которого от таких рассказов душа уходила в пятки, на все их расспросы отвечал: не знаю, не слыхал; то и прослыл между ними за скромного и осторожного.

Гости после обеда, покурив трубки и точно напившись чаю, потому что каждый выпил чашек по десяти с прибавлением, как они называли, то есть с французскою водкой, разошлись по домам.

Оставшись со мною, опекун вошел в положение мое: советовал, чтобы я исполнил долг российского дворянина и служил бы, пока здоровье и силы позволят; в отпуск приезжал бы сколь можно реже, пока не войду в большие чины, которые легко и скоро, при моем счастье, получу, а особливо имея такого милостивого полковника, который почти в два месяца вывел меня в офицеры.

Я не решился объяснять опекуну, что полковник в моем производстве участвовал самым косвенным образом, и на все его рассуждения молчал.

Он, быть может, долго бы продолжал свои рассуждения, но приехал на борзых конях средних лет господин и очень хорошо одетый. Прислуга, экипаж, лошади – все было отличное. При его приезде опекун очень смутился и тотчас предложил мне идти на квартиру отдыхать, и спешил приказанием скорее меня провести.

Идучи, я спросил провожавшего меня слугу, не знает ли он, кто это приезжий господин.

– Это, сударь, покуда еще не господин, а скоро таким будет: это управитель вашего имения. Вчера прислал живности и разной домашней провизии, чего часть барин мой отправил к себе в деревню, а другую здесь продали; а сам-то управитель, как писал вчера, что деньги привезет, так вот теперь и привез.

«Макар Тимофеевич исправляет теперь должность опекуна», – подумал я, а словоохотный слуга продолжал рассуждать:

– Подумаешь, вот счастье этому человеку! две тысячи получает жалованья, на всем готовом живет; а отчина большая, что дает ему дохода? Не прогневайтесь, сударь, а чуть его житье не лучше вашего, хоча вы и есть настоящий помещик!..

И точно я вздохнул, войдя в свою квартиру и взглянув на скудный мой скарб, весь заключенный в истасканный чемодан и при оном плащ, коврик и две выбойчатые подушки – и вспомнив, что уже не только опекун, но и управитель моего имения одет щегольски, имеет двое часов, экипаж, лошадей – все отличное, полное содержание и две тысячи рублей жалованья, а я?..

С тоскою в душе и с планами в голове ходил я по своей квартире, как вошла хозяйка, болтливая женщина, уже приближающаяся к старости. Немедленно познакомилась со мною, рассказала о своем житье-бытье, покойном своем муже, бывшем в сем же городе градским главою с открытия наместничества, о церемонии, с какою оно открывалось, сколько пушек при том палили, как срезывали головы с жареных быков… Слушая ее, я прилег и уснул очень крепко, не слыхав окончания любопытных ее рассказов.

Примітки

Расправной судья – суддя нижньої судової розправи. Розправа (суд) існувала в Росії в 1775 – 1796 р. для так званих однодвірців та інших казенних груп населення, ділилася на верхню й нижню розправу.

Стряпчий – чиновник по судовому нагляду.

Цесарский император – австрійський імператор.

Выбойчатые подушки – подушки з вибійки, тканини, на яку візерунок наноситься (вибивається) вручну за допомогою різьбленої дошки.

Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 90 – 94.